Все начинается с единицы

Нараку предавался безделью. Иначе назвать забаву, что занимала его вечер, было нельзя. В руинах деревни, уничтоженной тридцать зим назад, скрывался йокай, сила которого могла бы ханьо пригодиться. Впрочем, не долго охота развлекала Нараку: чтобы загнать добычу в угол не потребовалось много сил. Порожденный тенями змей сам выбрал место гибели, лишь оттягивая момент жалкими потугами. Хитреца в белой шкуре бабуина интересовала лишь одна способность йокая – проклинать жертву, обращая её в камень. Долго ждать не пришлось. Змей, не выдержавший постоянного присутствия противника, превосходящего в силе, бросился на фигуру, укутанную в белый мех. И встретил свою смерть в пламени. Гибкое темное тело распадалось на дым и песок. Пасть с мощными острыми клыками бессильно раскрывалась. Словно черные лепестки, взметнулись в воздух переливающиеся чешуйки. Нараку потянул когтистой рукой за особенно густой дымок. Вслед за ним огромная туша в последний раз вздрогнула и замерла. Дым, клубившийся вокруг, осел, растёкся едва различимой тесьмой, цепляясь за травы и камни. Подобно драгоценным камням в догорающих лентах пламени переливался темный песок и тонкая чешуя. Ветер всколыхнул подол шубы взмывшего в небо ханьо. Захваченный дымок беспомощно бился в сильной руке. И Нараку с усмешкой поглотил сердце йокая, принимая его страшную ненависть вместе с собранной за долгие годы силой. Однако ханьо остался разочарован. Скука поглощала его разум. Солнечный свет скользил по белоснежным костям, обращая их в камень. Но стоило ему коснуться исказившихся в ужасе каменных лиц, как они покрывались трещинами, рассыпались вместе с телами. Оставляя лишь тлеющие одежды и пепел.

***

Кагоме оставалось только с тоской наблюдать со стороны. Ах, как бы хотелось обнять плачущую сестру. Прижать к груди хрупкое тело. Дрожащими от тихих рыданий ладонями коснуться шелка волос. Губами сухими прижаться к горячему лбу. Шептать глупые, пустые слова поддержки. Качаться из стороны в сторону, продолжая говорить. Чтобы, наконец, хрипло сказать «Я здесь». Но сон смыкает тяжелые веки, погружая в безмолвные пучины. Каэде подобна иве. Тонкий стан, гибкие изящные руки. И взгляд слезно-влажный. Всегда. Стоит девице лишь устало всмотреться в размытую дымкой даль, глаза наполняются соленой влагой, жгущей фарфор пылающих щек. Каэде плачет много и взахлеб, скрывая истощенное лицо рукавами. Но с годами сердце обращается в измятый надорванный свиток. Мольбы и просьбы позабыты. В руках потрепанный лук, а дома десяток корзин с травами. Единственным целым глазом она внимательно вглядывается в тени, не в праве пропустить ни одной твари. Потому как теперь её долг - хранить родные земли, хранить близкие души. Жить, забыв о себе. Но Каэде исполняет свой долг искренне и с нескрываемой гордостью. Она проводит предрассветные часы в пристройке, где возвышается удивительной красоты статуя девушки, вскинувшей лук. Когда сомнения и тяжесть в сердце становятся невыносимы, Каэде обнимает холодный камень и роняет горькие слезы. Плачет, моля Кагоме проснуться, обнять теплыми ласковыми руками, скрыть от тяжести и невзгод. Но камень молчал, а гордая жрица с печальным лицом сжимала лук, готовясь к новому дню. Зима сменялась весной, а весна летом. За летом тихо приходила осень. Дни тянулись ужасающе тягучей чередой, укрывая пылью и песком старые воспоминания. Каэде с горькой усмешкой расчесывала медленно седеющие волосы. Все чаще она проходила мимо занавеси, скрывающей Кагоме. Все чаще лицо омрачали тяжелые думы. Все чаще со страхом взирала на дрожащие на ветру колокольчики. С унынием провожала солнечный свет на закате, погружаясь в непроглядный мрак. Сети времен оставляли на лице и руках морщины, пили силы из цветущего сильного тела, обращая его в немощную оболочку. Как по осени опадают листья, так и годы Каэде канули в бурном потоке жизни. Скрывая счастливые часы за завесой пузырей и пены. А тоска и сердечная боль укрыты тяжелым илом на самом дне. С усталой улыбкой она собирает букет колокольчиков, думая навестить могилу старшей сестры. Пять десятков зим и весен прошло с тех самых пор. С тех пор, как Каэде была несмышленым и глупым ребенком, беззаботно смеющимся в несправедливом и жестоком мире. Сейчас, будучи дряхлой старухой, она все яснее ощущала дыхание смерти на шее. Липкое чувство, преследовавшее с пробуждения, не хотело отпускать и за завтраком. Покончив со снедью, Каэде посматривала на собранный букет. Слабость, одолевшая тогда, заставила поднять с татами старые кости и несмело приблизиться к истрепавшейся ткани. Жрица откидывает занавесь сильным движением, делая шаг вперед с гордо поднятой головой. Пахнет сыростью и землей. Каэде касается головы старшей сестры, пачкая ладонь в пыли. Давно перестала пристройка быть оплотом сожалений и тоски. Не ступала здесь нога мико с тех пор, как первая ниточка серебра скрылась в темной копне. Оглаживает холодные локоны волос, касается лба и щек. Здесь, в каменной темнице, она все так же юна. Горяча, добра и приветлива. Именно такой Каэде помнит Кагоме. Ни слез, ни стона. Только всепоглощающая печаль и мрачная радость. Не так уж много лет ей осталось бесцельно стаптывать дзори, шаркая ногами по дорогам и тропам. И пусть лишь ожидание смерти бодрит старую жрицу. Пусть. Здесь нет ничего страшного. Пугает Каэде тепло, что разливается от ладоней по статуе. Мешочек на запястье старшей вспыхивает ровным розоватым свечением. Камень, точно скорлупа, трескается и с грохотом опадает на пол, вздымая облака пыли. Стрела едва мазнула оперением дряблую щеку, вонзаясь в доски за спиной Каэде. Старуха откашлялась и разлепила слезящийся глаз. Пред нею, громко кашляя и потирая глаза рукавом зеленой юкаты, стояла живая и здравствующая Кагоме, в чьей свободной руке покоился лук, с которого и сорвалась та стрела. Девушка с трудом взглянула на удивленную старуху. - Кто ты? И что делаешь здесь? – Кагоме поджимает губы, вперив внимательный взгляд в незнакомку. Пусть стрел под рукой нынче не было, но могла и ударить незваную гостью луком. - Кагоме-нее-сан, - шепчет Каэде и глаза её наполняются влагой. Старуха бесстрашно делает шаг навстречу и заключает старшую сестру в не по годам крепкие объятия. От удивления и смущения, Кагоме роняет лук. Да, маленькая плакса Каэде. Те же глаза. Улыбка. Но почему же так она стара? Её тонкие руки сжимают белую рубаху на спине мико. И сестры, крепко обнявшись, падают на колени, не в силах отпустить друг друга. Что для одной было долгим тягостным снов, почти обернулось вечностью для другой.

***

- ... Вспышка. И все. Твое тело замерло в каменном плену, - усмехается Каэде, покуда старшая сестра, столь же юная, как и много лет назад, задумчиво пьет травяной отвар. - Пять десятков зим, - катает на языке, словно силясь так узнать все тайны, хранимые за словами. – И почему же я... проснулась сейчас? Старая мико с хрустом пожимает плечами: сама идея пробуждения Кагоме казалась невозможной. Давно. Давно оставила она надежды за тяжелой занавесью ткани, прожигая дни в одиночестве среди йокаев и теней. Но сейчас, глядя на бледную девушку, скрытую в грубой ткани старого кимоно, старуха невольно ощущала себя маленькой девочкой. Словно они дожидались возвращения Кикио у очага, говорили обо всем на свете. Но вместо улыбки на алых губах, темные брови сестрицы сведены к переносице. Глаза, гораздо светлее, чем у великой жрицы, сощурены и устремлены к бревенчатой стене. И Кикио никогда не переступит порога старого дома. Кости давно покоятся в земле. - Возможно, Кикио знает ответ? Наверное, именно она привязала эту вещицу к моей руке. Не ради шутки же? – Кагоме крутит в дрожащих пальцах кружку, продолжая хмуриться. – Она ведь жива еще, Каэде? Что ей, гордячке, станется. Ни яд, ни стрелы её не берут... - Кагоме-нее-сан, - обрывает бормотание Каэде, - Кикио-нее-сама давно идет темными тропами. - Неужто кто совладал с ней? Что за демон обладает такой властью? Или годы истончили руки и душу? Или гордость все же встала поперек горла как суповая кость? - О мертвых дурно не говорят, сестра. Кикио-нее-сама покинула этот мир на день раньше Вас. Кагоме поджимает губу, впиваясь пальцами в глиняную чашу. Она не возьмет своих слов назад, ибо искренне считала глубоко уважаемую старшую сестру гордячкой. Но тяжесть, опустившаяся на плечи пушистым облаком, заволокла душу, сердце и некогда ясный взор. Кагоме в своей тоске не признается. Скорее вырвет свой болтливый язык, подобно величавой мико, поддаваясь гордости. Но Кагоме напрасно ищет себе оправдания. Для неё и ослабевшая, иссохшая Каэде лишь наваждение. Старуха, которую помнит милым и улыбающимся ребенком. Кагоме опускает голову, и Каэде милостиво касается огрубевшей от постоянной работы ладонью темных волос. Тяжелых кучерявых волос, опавших на дрожащие плечи. Кагоме ни за что не признается, что плачет по Кикио, по тем дням, что они не проживут в тишине и мире у очага, зажимая ладонью рот. Ни стона, ни всхлипа. Лишь дрожащие плечи и обжигающе горячая ладонь младшей сестры. Боль еще долго будет ютиться рядом, у самого сердца. Биться с ним, разгоняя по венам кровь. Сжиматься от страха и ужаса, раня с каждым вдохом. Кагоме не знала такой боли. Тоску и печаль чествовала молчанием иль слезами, но здесь они не помогали. Не давали спокойствия и так желанного опустошения. Горечь. Жгучая горечь наполняла с головой, утягивала за собой в пучины. Тесные, беспокойные пучины. С болью и скорбью. Украдкой утирая рукавом влажные глаза, Кагоме собирается с духом. И снова говорит с Каэде. Ведь так много упустила. Боль напоминает о себе с каждым словом старухи. И Кагоме отчаянно понимает, что мир ей чужд. Словно она прибыла из далекого-далекого времени. Боль сменяется страхом и неуверенностью. И не сказать, что Кагоме рада. Деревня изменилась мало. Стала, разве что, больше и меньше знакомых лиц мелькало на истоптанных дорожках. Покуда сестры неспешно двигались в сторону леса, обсуждая йокаев и летний зной, деревенские приветственно кланялись Каэде и с любопытством посматривали на её юную собеседницу. Разговор шел лениво и едва уловимо. Летнее солнце жгло, буквально выжигало всякое желание вести беседу достойно. Но Кагоме, с распухшим от слез лицом, задавала все новые и новые вопросы, на которые Каэде отвечала неспешно, раскрывая как можно больше о прошедших годах. Но о том, что тревожило, ни словом не обмолвилась. Старшая сестра широко шагала по пыльной дороге, совсем не боясь запачкать белые таби и полы легкой юкаты. Всё той же, зеленой с неяркими цветами. И не скажешь, что Кагоме почти семь десятков зим. Бледная кожа нежна и упруга. В черных как смола волосах ни одной серебряной нити. В глазах темных, широко распахнутых, плескались глубокие воды, так и не подернувшиеся молочной пеной лет. Кагоме не была так красива, как Кикио, даже Каэде не стала бы отрицать. Кагоме мало походила на Кикио, если всмотреться. Пусть их взгляд одинаково нежен и ласков, когда они смотрели на младшую из сестер, но как же отличались во всём остальном. От кончиков пальцев до взмаха ресниц. Каэде ощущала себя пугающе счастливой. И оттого тревожно. Не внезапное возвращение Кагоме. Не притворная бодрость сестры, которую с головой выдавали поджатые губы и дрожащие кончики пальцев, выглядывающие из рукавов. А именно ощущение давно утерянного в быстрых водах времени покоя. Старуха не могла простить темной радости. Кагоме не напоминала Кикио ни словом, ни жестом. Оттого дряхлое, израненное сердце не царапалось о стены глухой печали, что она возвела в тот день, когда сестер забрали ночные кошмары. Одна вернулась, словно из пучин темной бездны, сияя мягкой святой силой, с могущественным камнем на тонком запястье. Но другая не вернется уже никогда. Никакая молитва иль светлое заклятье не смогут вернуть идущего дорогами темными и чужими. Каэде чувствовала глухие удары сердца о ребра, кляня себя за такое малодушие. Но Кагоме была здесь, рядом. Стоило только протянуть руку. Руку Кагоме протянула сама. Крепко сжала ладонь младшей сестры, улыбаясь. Как в те чудесные времена. Ужас и страх Каэде впервые отступили за пятьдесят долгих лет. Лишь ступив на лесную тропу, Кагоме позволила себе спросить то, что волновало не меньше судьбы Кикио и целого мира. - Каэде, тот человек, которого я нашла в лесу... Он, - она подбирала слова, чтобы правильно выразить мысль. Не то, чтобы судьба незнакомца волновала её боле могилы старшей сестры, но сплетение упругих ветвей и зеленый массив над головой навевали воспоминания. Впрочем, легкое жжение под новой тугой повязкой на предплечье тоже способствовали, - выжил? - Не знаю, только спустя несколько дней после твоей лихорадки Кикио-нее-сама перестала ходить в лес, - старуха неуверенно бормотала, покуда вела Кагоме местами заросшими, но знакомыми тропами. «Верно, все же не выжил», - с тоской подумалось Кагоме, когда они свернули в густой кустарник; а взгляд все еще был устремлен далеко вперед, где поднимался холм, у подножия которого в корнях деревьев была скрыта пещера. Кикио бы не оставила его медленно и мучительно умирать. Не после мольбы Кагоме. Каэде резко остановилась, отчего следовавшая за ней Кагоме, увлеченная раздумьями, уткнулась в седые волосы носом. Кагоме пробурчала извинения, сдавленно чихнув и потирая зачесавшийся нос. Она с интересом устремила взор на Гошинбоку, ничуть не утратившего величия, с тоской и нежностью вспоминая дневной сон в его корнях. Странно было, провожая взглядом пышную крону, вспоминать детство. Кагоме всегда считала, что жить стоило в настоящем, не оборачиваясь на прошлые грехи и проступки. Их можно отмолить, загладить, нести, словно бремя, всё оставшееся земное время, но никогда не цепляться, в надежде вновь начать жить во вчера. Но сейчас она желала только одного. Проснуться. Проснуться и увидеть сосредоточенное лицо Кикио, услышать сонное сопение Каэде под боком. Слезы заволокли глаза пеленой. С трудом совладала с ними, боясь, что внимательно смотрящая на древо старуха вдруг обернется и заметит. Кагоме ведь снова стала старшей сестрой, поэтому не может плакать по пустякам. Усмехнулась. Для неё будто одна тяжелая ночь прошла, для Каэде прошло же гораздо больше. Какая она старшая? Взгляд, чудом прояснившийся, заскользил по коре, плющу, что вился меж глубоких борозд. Вьюнку, расцветающему яркими мелкими цветочками. И юноше в грязной запыленной ярко-алой одежде в объятиях корней священного древа. - Боги! – прошептала Кагоме, прижимая ладони к удивленно распахнувшемуся рту. - Убийца нашей сестры, - равнодушно протянула Каэде, словно сама не до конца верила своим словам. Уж больно много странного было в том, что поведали лесные духи и удалось вытрясти из вечно шатающейся по лесу мелочи. Сама же Каэде могла быть уверена только в том, что юношу, пригвожденного к Гошинбоку, Кикио любила.

***

Кагоме устало смотрела на небо, сидя на крыльце старого дома. Смотрела, как тухнет огонь в хижинах, погружая деревню в прохладный сумрак. Днем было нестерпимо жарко, что даже сейчас, в ночной прохладе, еще чувствовался душащий зной. Но и он уступал место порывам холодного ветра. Лето неуклонно близилось к концу. Девушка, тихо пьющая травяной отвар после трудного дня, ощущала себя пустой. Голова что пустое ведро для колодезной воды. Тело что футон, такое же обмякшее и неподвижное. А сердце. А сердце как тлеющие в очаге угли. Каэде сидела рядом, ни слова не говоря. Ей нравилась мягкая обволакивающая тишина, ничуть не наполненная болезненным ожиданием беды. С самого утра в жизнь вновь вторглась шумная радость. Да что уж говорить, и сама жизнь. Пусть Каэде прожила удивительно много и приобрела неоценимый опыт, больше всего не хватало душевного запала. Которого в Кагоме с лихвой хватало на двоих. Даже сейчас фигура Кагоме увита лентами розоватого свечения. Духовная сила в ней искрилась и переливалась, просачивалась наружу, переполняя бренное тело. Как много раз слышала Каэде, как Кикио и Кагоме ругались и спорили по этому поводу. Ссоры и стычки удивляли тогда ещё девочку. Кикио обыкновенно быстро теряла контроль над собой, когда средняя из сестер отказывалась слушать. Да что там, приходила в неописуемое бешенство. Правда, продолжалось так ровно до тех пор, пока деревня охотников не доверила великой мико Шикон. Тогда ледяная маска спокойствия навсегда поглотила Кикио. Кагоме светилась. Ярко. Почти до рези в глазах. А потом свет замерцал. И не только Каэде обратила внимание. Кагоме силилась сорвать с запястья светящийся мешочек, который они никак не могли ни отвязать, ни отрезать. Духовная сила, струящая в воздухе от камня, напугала обеих. До дрожи в коленях. До ужаса во взгляде. Кагоме только открыла рот, собираясь разразиться проклятиям, как земля затряслась. - ...возьми, - сорвалось с бледных губ. Обе жрицы мгновенно поднялись с места. Кагоме ринулась в пристройку, где оставила лук Кикио, а Каэде взяла тот, что стоял у самого входа. Старый, истрепанный, едва не разваливающийся в руках. Но думать было некогда. Впрочем, времени едва хватило на то, что взяться за оружие, прежде чем толпа крестьян с факелами выскользнула на деревенские улочки. Прежде, чем сёстры успели выхватить стрелы из колчанов. Гигантская сороконожка со скрипучим воплем бросилась на крайний дом, прежде чем Кагоме успела даже вдохнуть. И снова пылающий огонь разлился по телу. Плотно сжатые губы исказились в мрачном оскале. Глаза чуть сощурены. Кагоме выпускает первую стрелу, объятую духовной силой как пламенем, с порога их старого домика, прежде чем Каэде успевает уложить свою на тетиву. Острый наконечник вспарывает кожу на руке твари, разъедая плоть точно яд. Йокай срывается на болезненный оглушающий вопль, а Кагоме словно и не слышит, быстро натягивает дзори и срывается с места, накладывая на тетиву очередную стрелу. Она действует вопреки всем изученным правилам и тактикам, как дикий зверь, чудом избегая столкновения с летящими в стороны досками, камнем и домашней утварью. Не запинается, не путается в полах юкаты, которую уже успела порвать. Тварь внимательно следит за ней. За ней одной, сияющей в ночном мраке ярче десятка факелов. А еще йокая манит сладкий аромат. - Ка-а-а-амень, - шипит чудище, пускаясь в погоню, дальше от деревни, в лес. Кагоме точно знает, где огромной туше будет сложно развернуться. А лес, который ныне носил имя запечатанного ханьо, был знаком как мозоли на стертых пальцах. Листва, больше походившая на черное пуховое одеяло, скрывающее смазанные стволы. Кагоме, впрочем, скрываться не желала. Её вело совсем иное чувство нежели страх. И искрящийся свет стрел помогал. Добыча не отставала, разрушая все, что мешает громоздкому телу протиснуться и ринуться за наглым сладко пахнущим охотником. Захлебывалась слюной, искажала в мерзком хищном оскале удивительно красивое женское лицо. Не подозревая, что почти попалась в ловушку, которую подстроил игривый охотник. Полыхающие святой силой стрелы вонзались в стволы, путая след несущейся по листве и грязи Кагоме. Только благодаря затмившему разум азарту, она была удивительно собрана и ловко огибала склонившиеся низко-низко ветви, перепрыгивала выступающие корни, не спотыкалась о камни, не попадала изящной ступней в ямы. Она была охотником, не жертвой и не добычей. Она играючи вела за собой дикого йокая, пробудившегося черт ведает зачем. Да и плевать, ведь снова могла сжимать в руках лук и сыпать стрелы в темноту, освещая себе путь и загоняя сороконожку к Гошинбоку. Где святое дерево станет наилучшей могилой йокаю. Гнев вспыхнул в груди прекрасным цветком, даруя силы бежать дальше, не думая ни о чем, только о легкости во всем теле. И зудящей боли в руке, раненой таким же крупным, но не в пример умнее, йокаем. Охотник сжал зубы, глуша невольный рык. Если бы люди умели, из широко распахнутого рта высыпались искры, что разбрасывает пылающий в груди цветок точно лепестки. Только одно все еще удерживало от помешательства – тающий где-то позади хриплый крик Каэде. Пусть зверь внутри и отмахивался от пустой мольбы, но вновь оставить сестру было выше желания показать себя. Задумавшись на мгновение, Кагоме почти пропустила поворот, ведущий к священному древу. Нырнула в кустарник, уворачиваясь от уцелевших рук чудища и торопясь к Гошинбоку. Все с той же довольной улыбкой на пересохших устах. Тянет руку за спину, но колчан пуст. И воздух мгновенно вышибает из воздуха. Заигралась. Кагоме забирается по плющу на древо, прячась от острого взгляда йокая, и переводит дух. Камень на руке вспыхивает, выдавая и без того не очень надежное убежище. Мико хмурится, ожидая нападения, и не верит, что тварь не спешит. Гнев и злость все еще клокочут в горле, но упрямство всегда было отличительной чертой трёх сестер. Опасения оправдались. Сороконожка, понимающая, что роли сменились, обвила могучим телом ствол Гошинбоку. Оставшаяся часть, напоминающая человеческую, скользила по стволу, приближаясь к мечущейся добыче. Чтобы встретиться с ней глазами. Кагоме верно предположила, что могла делать недалекая сороконожка. Неужели не понимает, что священное древо так просто не отпустит такой источник йоки? Верно, не понимает. Глупая и тупая, как та мелочь, что когда-то служила мишенями. Жажда схватить добычу стойко обрывала любые потуги йокая думать. И обратить внимание на медленно стремящиеся к телу ветви и корни Гошинбоку. И хотела бы Кагоме вонзить стрелу в сердце сороконожки, но стрел не было. Не было ли? Взгляд метнулся к слабому свечению по правую руку. Стрела была. В теле юноши, с волосами точно сотканными из лунного света. И глазами, золотыми как пылающие солнца. - Эй, девка... Почему ты пахнешь как мерзавка Кикио? Кагоме хотела бы возмутиться, но йокай почти схватил за разметавшиеся волосы, от чего пришлось вильнуть в строну, вцепиться в красные хакама прибитого стрелой ханьо, дабы не свалиться. - Эй, девка, сможешь выдернуть стрелу, раз уж пахнешь как эта предательница? – усмехнулся ханьо, хрипло рассмеявшись. Кагоме снова не успела ответить, с визгом подтянувшись на корнях, пряча ноги от цепких когтей. С чудовищным усилием и руганью отпихнула от себя засмотревшуюся на искрящийся в мешочке камень сороконожку, вцепилась пальцами в стрелу. Знакомая духовная сила ласково и тепло обвила руку. Кагоме знала – выдернуть запечатывающую стрелу Кикио сможет. Но вот из чего стрелять – проблема. Лук она уронила, когда забиралась на Гошибонку. Однако выбора не было. - Я порву гадину, если ты выдернешь стрелу, - раздалось у самого уха. И вопреки всей своей выдержке Кагоме вспыхнула до корней волос. То ли от возмущения, то ли оттого, что дыхание ханьо обожгло тонкую кожу. – Эй, девка, не спи! - Выдерну, - взревела Кагоме, - я выдерну, но только потому, что стрела мне нужна. Она вцепилась в древко обеими руками и потянула на себя, упираясь ногами в ствол Гошинбоку. Стрела с легкостью поддалась, с хлюпающим звуком покидая тело ханьо. Кагоме взвыла от боли, когда острые зубы вонзились в ладонь. Сороконожка стащила камень вместе с кожей. Кагоме рухнула на расплетающееся тело твари, брыкающееся под цепкими ветвями Гошинбоку, задыхаясь от боли. Задыхаясь от той йоки, что в миг заполнила окружающее пространство. И с трудом разбирала, где начиналось йоки освобожденного ханьо, а где начиналось йоки проглотившей Шикон сороконожки. Меняющейся, вылезающей из старой кожи. Она бы осталась лежать на земле, свалившись со сброшенной шкуры и сжимая кровоточащее запястье и стрелу, если бы не лук, слабо отозвавшийся на знакомую, еще хранящуюся в наконечнике, святую силу. Упрямо поднимаясь на ноги, Кагоме черпала силы из жара и негодования. Такому йокаю не победить мико. Не её. Не тогда, когда снова пробудилась после полувекового сна. Не тогда, когда злость и гнев расцветают горячими цветами в груди. Кагоме задерживает дыхание, накладывая стрелу на тетиву. Не думать о боли. Не думать о ней. Лишь о том, что чуть поодаль сражаются два йокая, которых она должна уничтожить. Так велит долг. Так шепчет гнев, оплетая разум изумительными в своей хрупкости цветами. Духовная сила подобная шквальному ветру. Инуяша с трудом, покуда тело еще толком не слушалось, уклонился от очередного удара, взмахивая смертоносными когтями. Но ползучей гадины нипочем. «Сука», - вопит ханьо, чудом оставшись живым после очередного замаха. И тогда чуткий слух уловил едва различимый звон. Кто-то натягивал тетиву. «Я выдерну, но только потому, что она мне нужна», - раздалось эхом в опустевшей голове голосом, совсем не похожим на перезвон колокольчика. И синие глаза испачканной растрепанной девчонки, пахнущей как мерзавка Кикио, полны были не леденящего спокойствия, а удивительно ярко пылающей злобы. Когда рука, так и разящая кровью и скверной, отпустила тетиву. И стрелу. Духовная сила была похожа на неотвратимую божью кару. Ханьо было подумал, что девчонка попытается сороконожку запечатать. И его, вместе с ней, если получится. Но розоватое свечение не отдавало белыми искрами и холодом. Напротив, оно разгоралось все ярче, скрывая за собой стрелу, освещая всю поляну бледно-малиновым росчерком. К удивлению Инуяши, лишь задевшего щеку и вонзившую в тело сороконожки. Разрывая похожую на человека часть на клочки, отравляя святостью испившую скверны плоть. И хотя камень вновь стягивал разлетевшиеся ошметки воедино, Инуяше разорвал их когтями так, что собраться в один взмах ресниц вновь тварь не смогла бы. И не сразу заметил, как девчонка ринулась в самую гущу, выхватывая из дурно пахнущей плоти мерцающую жемчужину. Но вот как она дала деру, упустить не мог. - Эй, девка, отдавай мне камень, - рыкнул полудемон, преграждая ей путь. - Только через мой труп, ханьо, - фыркнула Кагоме, прекрасно понимая, что взбесит ханьо еще больше. И верно, Инуяша взревел, стоило девице лишь выдохнуть после произнесенных слов. Кагоме времени не теряла, метнула комок земли в лицо, резко оказавшееся совсем близко, и побежала. Прижимая к себе перепачканный в крови камень. Камень, который про себя называла «бесполезной побрякушкой». Могучий Камень Четырех Душ, что погубил старшую сестру. Кагоме в изодранной юкате, обнажающей измазанные в грязи и крови колени, неслась сквозь заросли. Не разбирая дороги, надеясь только, что ставший преследователем союзник, окажется чуть менее проворным, чем она сама. Впрочем, надежд было мало. Как и страха. Еще не остыло гулко бьющееся сердце, храня в себе охотничий азарт. Кагоме мечтала стереть усмешку с губ, когда вновь чудом избежала ударной волны, посланной взмахов когтей. Ханьо в разы опаснее сороконожки. Потому что Инуяша умней. Инуяша сильней. Особенно в состоянии бешенства, до которого его довела. Кагоме ругала и ругала себя, но никак не могла унять задора, оттягивая ветвь, что хлестнула Инуяшу по носу. Не могла унять восторга, когда вылетела из сени леса к мосту, заполняющемуся светом факелов. Не могла сдержать заливистого смеха, услышав крик Каэде. Бежит, на ходу теряя разорванные дзори, погружая таби в грязь по самую щиколотку. Чтобы покатиться кубарем по склону холма, выронив лук и приближаясь к краю моста. Вцепившись пальцами в красные одежды, отчаянно вереща Инуяше в чуткие уши. Коль уж когти не доставали, он мог вцепиться в девку зубами, надо было только поймать. Она как и Кикио удивительно хорошо знала лес. Петляла, скрывалась за ветвями, ускользая от когтей. Только мелькали в сумраке бледная кожа да розоватый камень на груди. И запах ударял в ноздри, будоража и взывая к с трудом заглушаемым инстинктам. Поймать и разорвать. Кикио никогда не убегала. По крайней мере, от него. А девка мелькала то справа, то слева, словно насмехалась. Последней каплей стал глухой смешок. И Инуяша вцепился в темные кучерявые волосы когтистой пятерней, потянул на себя. Совсем не ожидая, что девчонка споткнется и покатиться вниз, с силой вцепившись в его плечи. «Сучка, ну и ладони себе отрастила», - искренне удивился ханьо, понимая, что дрожащих ладоней, пусть и обагренных алой жижей, не разжать. Рычащим, визжащим комком докатились до моста, где именно Инуяша приложился спиной о толстое бревно, лишь на один вдох ослабив хватку. Что дало возможность девке вырваться из лап и ринуться в сторону факелов. Побежать-то Кагоме побежала, вот только ханьо схватил за ногу и вновь повалил на землю. Кагоме успела только перевернуться на спину, прикрывая руками камень, сокрытый за складками одежды на груди. Прежде чем мелькнули в свете приблизившихся огней острые когти, а сердце пропустило удар. Ей конец. - Кагоме-нее-сан, слово! Кагоме разлепила в ужасе зажмуренные глаза, не сразу осознавая, что жива. Впрочем, произошедшее не показалось сном, потому как утробное рычание нависшего над ней юноши, не давало забыться. Он стоял, разжимая ладонями светящиеся на шее бусины. - Слово, сестра! Да, слово. Верно. Кагоме с трудом собралась с мыслями, но колебалась. Какое слово? Зачем оно? Что за четки на шее ханьо? Свет начал меркнуть, и ханьо навис алой тучей, с неописуемой яростью всматриваясь в лицо. Видел ли он схожесть с Кикио? С девушкой, которую лишил жизни? - Кагоме! «Никакого уважения», - вспыхнула девица, уловив в голосе младшей сестры испуганные нотки. Она, что, совсем перестала почитать старших, стоило самой обзавестись сединой и морщинами? Рычание над головой сбило с дурной и откровенно дурной мысли, позволяя гневу вновь взять контроль над больным от обилия событий разумом. «Вот ведь, как псина бродячая, - подивилась Кагоме. – Псина». - СИДЕТЬ! – крик оглушил, а земля у моста резко просела, крошилась под тяжестью ханьо и заклятья, что давило к земле. Кагоме только и успела, что ноги убрать. - Ведьма-а-а, - раздалось из котлована, - только попробуй сделать так еще раз. - Сидеть! По слову Каэде, перепачканную, загнанную Кагоме подхватили под руки, поставили на ноги и поручили заботам старухи. Сорвавшаяся на хрип Кагоме бросила «слово» еще пару раз, пока из образовавшейся ямы не перестало доноситься и стона. Только тогда позволила себе опереться всем весом на сестру и тихо заскулить. - Кагоме-нее-сан? – тихо спросила старуха. - Рука болит. Все тело болит. Хочу спать. - Вы все такая же неженка, сестра. Кагоме промолчала. То ли потеряла голос, то ли не захотела отвечать. Каэде не знала, но и не интересовалась ответом. Приметила все еще мерцающий от святой силы лук, потребовала, чтобы отнесли оружие в дом, а сама неспешно двинулась обратно в сторону деревни, придерживая пусть и обмякшую, но все еще упрямо шагающую Кагоме. Старшую сестру, наконец, вернувшуюся домой.

***

Кагоме не знала, что хуже. Вновь открывшаяся и зудящая рана на руке или ободранное запястье на другой. Невыносимо воняло целебными травами, а во рту был горький привкус отваров, которыми пичкала Каэде, дабы очистить и тело, и дух пострадавшей. Она проспала не больше трех часов, прежде чем знакомое йоки буквально вытолкнуло из тяжелого сновидения. Ханьо бросили в той яме, которую он прорыл собственным телом, Кагоме была уверена. Сама попросила Каэде. Не просто так, а зная, что юноша придет. Навестит старый дом. Кагоме открыла глаза и со смешком взглянула в золотые, распахнувшие от удивления. Он даже волосы убрал в накидку, чтобы не коснулись и не разбудили девку. Лишние хлопоты. Потому что за долгий тяжелый сон Инуяша позабыл, что мико способны чувствовать йоки. - И что же ты делаешь в чужом доме, ханьо? – раздраженно просипела Кагоме. - Ведьма-а-а-а, - зашипел Инуяша, понимая, что попал. Одно слово, и земля станет удивительно твердой. Даже для него удары были весьма ощутимы. Она еще и усмехается, вон, зубы напоказ выставила. Злорадствует, по глазам видно. Но он еще мог дать сдачи. Не знал, насколько сильно, однако мог попытаться. - Что ты делаешь в доме мико, а, девка? Кагоме даже не вздрогнула. - Я имею полное право находиться в своём доме. Лопнули его шансы. Как и её терпение. Инуяша тупо уставился в синие глаза, еще поддернутые пеленой сна. Она моргнула. Он тоже. Еще разок. Инуяша понял, что единственное верное решение – удрать. Да подальше. С глухим рычанием, снося корзины и утварь, выпрыгнул в распахнутое окно под сонное бормотание Кагоме. Кагоме укуталась в одеяло поплотнее, широко зевнула и постаралась снова уснуть. Чего ханьо приходил среди ночи, если все равно днем вернется. Такие дураки всегда возвращаются за желанным, пусть даже оно и не досягаемо. А камень хранится у самого сердца пылкой жрицы. И она уж точно не отдаст его первому встречному. Кагоме утыкается носом в колени, скрываясь в постели с головой. Холодно. Не греет плотное одеяло. Не греет тлеющий очаг. Ничего не греет.

***

Кагоме иногда хотела не замечать очевидные вещи. Например, йокай и правда явился ближе к полудню, когда Кагоме, не в силах пока удержать ничего тяжелее ложки, спряталась от солнечного света в стенах дома. Старуха Каэде сидела подле, перебирая травы, вернувшись с полевых работ. Крестьяне настойчиво расспрашивали о том, что за девица увела сороконожку и сцепилась с Инуяшей? О ханьо, имя которого стал носить лес, знал каждый. Каэде бурча рассказала о том, что он помогал жрицам с йокаями и оберегал деревню. О чём она сама узнала от мелочи, которой после злополучного дня, расплодилось великое множество. Не только Кикио и Кагоме доводили их раньше до дрожи, но и крикливый мальчишка, точно щенок снующий за великой жрицей. Но и того можно было не говорить. Когда Кагоме отлучалась по просьбам Кикио или же уходила с хооши, Инуяша часто появлялся в их деревне. Каэде ещё удивлялась, отчего так странно на него смотрит старшая сестра и почему просит ничего не говорить сестрице Кагоме. Став старше, впервые полюбив и собирая осколки ранимого сердца, поняла. Все поняла. И что той злополучной ночью именно ханьо говорил с великой мико. Что только он мог обратить ледяной взор на себя, заставляя влюбленную гордую девушку стремглав помчаться навстречу. Из трех сестер Каэде была спокойной и разумной. Удивительно, если вспомнить, что ребенком она была любознательным и наивным. С годами сердце, точно кора, затвердело. Жалось и сочувствие стали реже подтачивать душу. Она перестала запираться в комнате каждый раз, когда не смогла спасти кого-то из крестьян или бедных странников. Все реже роняла слезы. Все чаще смотрела вдаль, думая о дыхании Смерти. А после и вовсе, ждала неотвратимого появления. Не потому, что была несчастна. А потому, что смирилась. Что взрастила в себе с особым усердием и старанием. Поэтому смирилась со смертью Кикио, пусть и хотела бы многое выяснить у Инуяши. Хотела, но не могла. ханьо спал, запечатанный Гошинбоку. И не в силах Каэде было его пробудить. Стрела Кикио, возившаяся в широкую грудь, не поддавалась, даже не откликалась. Каэде не задумывалась почему, однако была расстроена. Но вот сейчас, ханьо, навострив уши, сидел на полу в их доме, обнажив клыки. Едва слышно рычал, когда Кагоме, забинтованными и дрожащими руками перемешивала варево и тянулась за новой порцией перебранных сестрой трав. - Инуяша, - разорвала канву тишины Каэде, не в силах больше скрывать своего любопытства и интереса. Ханьо лениво дёрнул собачьим ухом. - Чего тебе, старуха? Кагоме хотела возмутиться, стукнув ложкой по котелку, но ладонь Каэде, опустившая в кипящую воду травы, уверенно коснулась подрагивающих пальцев. В просьбе. Пристыженная Кагоме старалась не думать, что то была не просьба. А приказ. Именно так разговаривала Кикио. Жестами и намеками, не давая прямых ответов. Заставляя думать самостоятельно. Неужели приобретается с годами? И Кагоме стоит приготовиться к удручающей властности? За своими раздумьями, пустыми и ненужными, потеряла нить разговора. А варево едва не покинуло черных стенок котелка, посему Кагоме решила оставить важные разговоры Каэде, отвлеченно кивая, когда слышала в разговоре своё имя. - Кагоме – моя ученица, Инуяша, и имеет полное право находиться здесь, в доме. - Старуха берет на обучение ведьму? - Инуяша, - Каэде тяжело вздохнула. Язык что ядовитое жало, - после смерти Кикио-нее-сама я стала старшей жрицей в округе, до самых ворот Храма. И не потерплю такого отношения ни к себе, ни к своей ученице. Но разве он когда-либо слушал? - О, откинулась предательница... Все же замолк. Отчетливо уловив тот момент, когда помешивающая котелок девка вдохнула побольше воздуха и разомкнула слипшееся губы. Вовремя успел. Еще бы чуть-чуть и мог бы поприветствовать жуткую головную боль. Снова. Словно не отходил от гула в ушах, после демонстрации способностей четок. - Она беспамятная, Инуяша. Ничего не знает. Мир для неё чужд и страшен. Не могу же я оставить все так. Инуяша помнил четки. Кикио показала их в конце весны, тихо вещая о том, как сложно было получить переливающиеся на солнечном свету бусины. Как трудно медитировать по ночам, заклиная каждую деталь четок. А сам ханьо смотрел не на творение чудесных рук, а на алые губы, подрагивающие в нежной улыбке. Жрица редко улыбалась так. Открыто, естественно, по-настоящему. А потом сказала, что сделала четки для него. Для него одного. Чтобы, если камень никогда не окажется в его когтях, приручить уже чистокровного йокая. «Чтобы я не могла причинить тебе боли. Чтобы ты никогда не поднял на меня руки», - усмехнулась Кикио, утягивая Инуяшу в очередную охоту. На этот раз за поцелуями. Воспоминание отозвалось глухой болью в груди. - Ты ведь знаешь, что четки не дадут тебе оказаться далеко от неё или навредить? О, еще как знал. Кикио рассказала все. Он знал, что даже без «слова» не сможет ударить. Оттолкнуть, сжать, но не нанести вред сознательно. И что уйти он тоже не может. Слишком уж в похожих обстоятельствах они оказались. Он спал пятьдесят лет. Пять десятков зим, после того как предательницы не стало. Больно. От того яростного возгласа Кикио и обиды, что застилала карие глаза, было больно. От воспоминания. От звенящих колокольчиков. Что сейчас больше напомнили яростный ветер. - Камень не отдам, - цыкнула Кагоме, не поднимая глаз. Спряталась за челкой, отдавая все внимание вареву. Да, верно. Ханьо распахнул глаза, вперив хмурый взгляд в младшую сестру Кикио. Он часто видел её, носящуюся по улочкам деревни, прячущуюся за красными хакама. И всегда с интересом смотрящую. Словно совсем не боялась. Не боялась тогда, не страшилась и сейчас. - И теперь она Хранительница Шикона. Неудивительно. Он чуял манящий аромат камня. Запах звал, манил. Разорвать девчонку на клочки и сжать жемчужину в ладонях. Он тяжело сглотнул горький комок. И выровнял отчего-то сбившееся дыхание. Потому что аромат крови, лекарственных трав и пота не мог перебить совсем другого. Запаха Кикио. Такого же морозного, царапающего нос точно острая снежинка. Ка-го-как-ее-там пахла той же свежестью. И скверной. Конечно же, скверной. - Ведьма? Да, что она може-е-ет, - протянул Инуяша, оценивающе осматривая сгорбившуюся фигуру снова. И встретился взглядом с потемневшими глазами ведьмы. Кагоме почти слышала, как он усмехнулся. Почти, потому что сидящий перед ней ханьо, жаждущий ответов, не усмехался. Просто смотрел. Но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять одно – он сравнивал её. И с кем? Со старшей сестрой! Волосы на шее встали дыбом от нескрываемой злости. Упрямо смотрела глаза в глаза. Пытаясь донести одну единственную здравую мысль, лишенную садистских и бесчеловечных способов уничтожения ханьо, - её нельзя ни с кем сравнивать! Кагоме – это Кагоме. Пускай непутевая, бестолковая, глупая, но отдельная личность. Другой человек. Не плохая копия Кикио. Пусть только попробует так подумать! Пусть только попробует. Не простит. Будет сгорать в черном адском пламени, но не даст думать, что она хуже. Кагоме затряслась, плотнее сжав ложку. Инуяша отвернулся первым. Цыкнул, скрывая, что испугался. Совсем немного. Но достаточно, чтобы постараться прекратить так пристально пялиться на ведьму. Отвратительную уродливую ведьму. Совсем на Кикио и не похожую. Но все же... - Почему от неё воняет предательницей Кикио? - Потому что, - Каэде с удивлением отметила, что ответить нечего. Совсем. Нос Инуяши не обмануть. Но отчего тогда? Старуха невесело покосилась на застывшую Кагоме. Вот ведь мальчишку бес попутал. Ударил по больному, так еще и провернул вонзенный под ребра ржавый нож. - Чтобы тебе было что спросить, ханьо, - зашипела вскочившая Кагоме. Широкими шагами пересекла комнату, с явным усилием подхватила корзину с бельем, задержалась у окна, и покинула дом. Оставляя Инуяшу и Каэде одних. Старуха задала один вопрос. Один единственный вопрос. На который Инуяша ответил, не раскрыв рта. В его глазах плескалась тоска и страх. Он совершенно не знал, что делать, а потому пришел в единственное место, где ему хоть сколько-нибудь были рады. Ублюдок из рода псов никому и даром не сдался. Брошенный, преданный, оставленный. Каэде наслышана о судьбах полукровок. Мальчишке повезло оказаться наглее и сильнее других. А еще безжалостней. И встретиться с Кикио. Старуха уже не могла обвинять его в мертвенной бледности кожи великой жрицы. В её расслабленной измученной улыбке синих губ. - Старуха, только не говори, что девчонка – реинкарнация Кикио, - Инуяша не был дураком, но не всегда соображал достаточно быстро. Каэде подивилась его умению усложнять простые вещи. Или просто хотелось, чтобы ситуация была гораздо проще? Старуха не сразу увидела оставленный Кагоме камень на оконной раме. Запоздало понимая, что огромная темная тень сопровождаемая плачем и криком заскользила рядом, разломала хлипкое оконце, сцапала жемчужину и взмыла в воздух. А потом закричала и Кагоме, не успевшая далеко уйти. Куда тащить тяжелую корзину, с такими-то руками. Инуяша покинул дом первым, выпрыгнув в образовавшийся разлом. Каэде успела подхватить лук и несколько стрел, сомневаясь, что йокай будет достаточно сильным. Так и было. Черный Ятагарасу, некрупный, скорее отъевшийся, утаскивал прочь и камень, и плачущего ребенка. Видимо, собирался урвать как можно больше. Но мальчишку выбрал явно из жадности, ибо не мог набрать высоту, достаточную, чтобы скрыться без последствий. Каэде услышала рычание Инуяши и испугалась. Он легко может покалечить кричащее дитя. Может, потому что даже не задумается. А потому старая мико вскидывает лук, накладывает стрелу на тетиву и отчаянно понимает, что не попадет. Хоть ханьо и гоняет ворона по кругу, силясь зацепить когтями. Вон, и зеваки собрались. И солнце слепит единственный глаз. Грешно, Каэде, грешно искать оправдание бессилию. Ты ведь едва можешь прицелиться, старая жрица. Ты никогда и не видела себя в сражениях. Твой удел травы да костер. А лук... Оставь его иным рукам. Израненным, но сильным. Кагоме забирает у сестры стрелы и лук и бежит к Инуяше. Глубоко вдыхает, с тоской провожая рухнувшую на пыльную дорожку кадку с бельем. Почти сбивает беспрестанно бранящегося ханьо с ног, шипит и ругается. Требует уступить дорогу. Торопится, избегая цепких рук, забирается на возвышение. Натягивает тетиву привычным резким движением, чтобы прикусить губу от острой боли, пронзившей руки. Старая рана на одной, совсем свежая – на другой. Но сейчас не время и не место. Мико должна хранить покой и жизни людей. Чтобы Кикио не говорила. Не только душа. Тело, грешное, бренное, слабое тело, тоже важно. Без него, за что уцепиться душе? Как ощутить горечь. Печаль. Злость. Счастье, в конце концов?! Нет, возвышенные идеалы не для такой, как она. Вложив в стрелу все тревоги и сомнения, Кагоме стреляет. И с ужасом понимает, что промахнулась. Только оцарапала мясистые лапы, заставив разжать ту самую, сжимающую ребенка. И мальчишка летит вниз, к земле. За спиной кричит бросившей лук и ринувшейся к реке Кагоме женщина. Крики и гомон оглушают настолько, что Кагоме не слышит даже биения сердца. Дыхания. Боевого клича, сорвавшегося с губ, когда вместе с пойманным мальчишкой падает в реку, с головой уходя под воду. Вода наполняет рот, Кагоме непроизвольно глотает и захлебывается. И беззвучно вскрикивает, выпуская из распахнутых уст пузыри, когда когти больно впиваются в больное предплечье. Инуяша выдергивает Кагоме и кашляющего ребенка из воды почти без усилий, скидывает обоих на берег. Кагоме помогает мальчишке откашляться и укладывает на траву, а сама поднимается, с трудом передвигаясь в мокрой одежде. - Полоумная ведьма, - Кагоме смотрит в глаза ханьо, думая, что он выглядит скорее растерянным, чем взбешенным. – Камень все еще у летающего засранца! Кагоме кивает, высматривая оброненное оружие. Находит и поднимает взгляд в небо. Ятагарасу близко к земле. Барахтается в воздухе, точно выброшенная на берег рыба. Подминает под себя раненую конечность. Три черным глаза налились алым. Йокай не то злиться, не то напуган до смерти. И то, и то делало его опасным. И Кагоме не торопилась. Теряя драгоценное время. Ворон упрямо следил за каждым движением. Готовясь напасть, вкусить нежной девичьей плоти. Клюв тяжело разомкнулся, обнажая не подходящие птице острые зубы. Инуяша бросился на низко опустившегося ворона, почти схватил за кровоточащую лапу, но Ятагарасу извернулся, ушел с линии атаки. Давая жрице возможность убежать до лука и стрел. Каэде удерживает деревенских подальше от ставшего полем битвы места, ругает рыдающую мать, чей сын неподвижно лежал на песке. Жив ли? Без сознания ли? Кагоме вытаскивала из воды живого, а что стало потом неясно. Кагоме прицеливается, стараясь предсказать движение йокая. Только усилием воли заставляя себя держать тетиву натянутой. Боль жгла раскаленным железом, струящимся по жилам. Замирая леденящей тяжестью в стопах, острыми иглами в руках. И пылающим костром в воспаленном разуме. - Ведьма! Быстрее! Он улетит с Камнем. Дура-а-а, - кричит Инуяша, прикрываясь от острых перьев рукавами. Он бы мог с легкостью разобраться с таким слабым йокаем, но боялся повредить камень. Шикон, вопреки своей известности, оставался за покровом недомолвок и слухов. Поговаривали, что он хрупок. - Меня зовут Кагоме, - сквозь стиснутые зубы, отпуская тетиву. – Ка-го-ме! Стрела попала в цель. Но то ли Кагоме слишком сильно натянула тетиву, то ли вложила слишком много сил.: искрящая стрела коснулась сжатого в когтях Камня Четырех Душ. Камень треснул. И снова. Даже Кагоме отчетливо слышала треск, рухнув на колени. - Что же я наделала... Живот свело болезненным спазмом. Она согнулась, утыкаясь носом в колени. И скорее почувствовала, чем увидела, как камень разлетелся на осколки. Осколки, подхваченные вырвавшейся святой силы и разлетевшиеся в разные стороны. Чувствовала, потому что провела с жемчужиной пять десятков зим в каменном заточении. - Ты что сотворила, криворукая ведьма! - Кагоме! «Да, я всё испортила. Но моя ошибка вовсе не повод так кричать», - Кагоме так и не смогла разогнуться, пока не ощутила в волосах когтистую руку и не остудила членовредительские порывы ханьо хрипло брошенным «словом». От удара Каэде, однако, «слово» не спасало.

***

- Я не знаю как это произошло, Каэ... Каэде-обаа-сан, - протянула Кагоме, склонившись в низком поклоне. Столь низком и унизительном, что прижалась лбом к сложенным перед коленями ладоням. Словно мало осознания собственной глупости. Словно мало того, что провалилась. Окончательно и бесповоротно. Какая уж из неё теперь тень Кикио? Так, пыль на дзори да грязь на таби. Разбить Шикон! И как! Кагоме ощущала ни с чем несравнимый стыд. И раскаяние. Щеки и уши пылали. Злые слезы жгли глаза. А испачканный в пыли и земле Инуяша, в такой же коленопреклоненной позе, шипел. Видимо не понимает, причем тут он? И то верно, ханьо раз сделал больше, чем нужно. Полно, полно искать виноватых, Кагоме. Тут только твоя вина. Только твоя. Ничья больше. - Тебе придется взять ответственность, Кагоме, - девушка кивнула, с грустной улыбкой принимая роль беспамятной ученицы. Не младшей сестры великой мико. Только глупой бестолковой ученицы со святой силой, которую некуда деть. Которую все равно раз за разом будут окунать в ушат студеной воды. Она вовсе на Кикио и не похожа. Не гордая. Только упряма. Не умелая, отчаянная. А еще вспыльчивая и удручающе честная. - Я понимаю, Каэде-обаа-сан, - Кагоме не отрывала лба от ладоней, жмурясь до боли, боясь поднять глаза. - А Инуяша тебе поможет. - Совсем сбрендила, старая? Да я её одним пальцем сломаю, если захочу! С чего бы мне ей помогать? - Сидеть, - безразлично произносит Кагоме, сжимая в руке единственный осколок, не успевший исчезнуть. Он зацепился за острые перья Ятагарасу, безжизненно рухнувшего тогда к ногам ханьо. Который, к удивлению Кагоме, двинулся к робко приподнимающемуся мальчишке. Тряхнул его за ворот, вручил матери и потащил не шибко упирающуюся Кагоме к Каэде. Кагоме и правда подумала, что Инуяша может быть хорошим. Слова Каэде имели смысл. Инуяша бы не поднял на Кикио руки просто так. Смерть старшей сестры и предстоящее путешествие волновали куда больше окровавленного полотна на руках. И не ясно было, чего в волнении больше: сладкого ожидания или стыда и горечи. Кагоме бы предпочла ожидание. Но сердце подсказывало иной ответ. Кагоме было горько и жутко от тайн, что скрывалось за их, казалось бы, безбрежным счастьем. «Лучше бы я не просыпалась еще с пятьдесят зим», - отвлеченно подумалось.

***

Нараку весть о появлении камня и о его судьбе позабавила. Впервые за полвека он ощутил, что дрожит не от злости или очередной взбунтовавшейся части, а от предвкушения. Пятидесятое лето с момента рождения вдруг показалось удивительно интересным. Может ли быть что-то еще, способное встряхнуть гнетущее существование? Где-то глубоко внутри встрепенулся паук. Поскреб острыми когтями паутину. И Нараку с неудовольствием понял, что не ошибся в своих догадках. Что-то его тревожило. А от своих тревог темный ханьо не отворачивался. Не просто так зашевелился чертов ублюдок. Его творец. Создатель. Его начало. Но от своих планов Нараку тоже отказаться не мог. - Кагура, - обратился он к женщине, нервно обмахивающейся веером, - найди Сещёмару и устрой нам встречу. На поле, окруженном цветами. Женщина скривилась, но послушно развернулась, изящно взмахивая рукой с зажатым меж пальцев пером. Вот уж, повезло с господином так повезло. Больше чем разорвать его на куски, Кагуре хотелось унизить и втоптать Нараку в грязь. Но то грезы. Грезы. А реальность колючими каплями дождя била по обманчиво хрупким плечам. Верно говорят, большие несчастья бывают от малых причин.