The Dark Side of The Moon

«Мои глаза отправились в свободное плавание без руля и без ветрил по океану, мерцавшему в её невозмутимом твердом взгляде. Её большие глаза поражали своей интенсивной зеленью. Такими зелеными бывают деревья в ярких живописных снах. Таким зеленым было бы море, если бы оно могло достичь совершенства.» Грегори Дэвид Робертс, «Шантарам»

Порой мы слишком много требуем от других. Больше внимания, больше слов, больше объятий. Но что мы можем дать взамен? И должны ли? Что означал такой требовательный поцелуй Седрика, которого и назвать-то мистером Хоффманом язык не поворачивается после всего, что было? Возможно, ответить на этот вопрос мог лишь он, вот только ты не хотела видеть его светло-голубых глаз и красивой улыбки. Они напугали тебя до дрожи в костях — Седрик набросился на тебя, хоть так осторожно и, казалось бы, невинно. Нет. Ты, как всегда, всё преувеличила. Это был обычный поцелуй между мужчиной и женщиной. Между мужчиной и девушкой. Седрик живет в этом бренном мире уже четвертый десяток лет, и неудивительно, что тебе сложно понять его в свои девятнадцать, а ему просто найти к тебе правильный путь. Но надо отдать ему должное — он пытался. И пусть нашел не самый верный путь, не самые лучшие слова, не самые лучшие действия — он все же пытался. Обидно было оставить эти его попытки без ответа, но что оставалось тебе, когда он своей неожиданной настойчивостью так напугал тебя? В вечно спокойном и, как многим могло показаться, равнодушном ко всему, кроме книг, букинисте, бушевал не просто огонь, а обжигающее душу пламя. Пугающее. Это едва ли можно разглядеть в его холодных глазах, но он часть этой тайны раскрыл тебе в том обреченном на страх поцелуе у подъезда. Это было красиво и непривычно. Таково было его откровение. Что ж, он сделал всё, на что был способен. «Корнелия, Я искренне прошу прощения за то, что натворил. Я всё испортил, но я не думал лишь о себе, погружаясь в тот поцелуй — движила мною лишь ты. Всячески пытаюсь поймать тебя эти три дня, но безуспешно — не знаю номера твоего телефона, чтобы позвонить, а заявляться к тебе домой было бы неправильно… Но если ты не ответишь на это письмо, мне не останется ничего другого. Весь день провожу в библиотеке в ожидании ответного письма или ответной тебя. Второй вариант предпочительнее, но выбор за тобой. Твой Седрик.» — Я поговорю с ним. — Мэтт протягивает тебе письмо и встает с кровати. — Нет! — Хватаешь брата за руку и притягиваешь к себе, уверенно смотря в его карие глаза. — Я сама с ним поговорю. Это моя жизнь. Слышишь? Если пойдешь туда, я тебя никогда не прощу. — Он стóит этого? — Мэтт усмехается, высвобождаясь из твоей хватки. — Не знаю, чего он стóит, но тебе не нужно к нему заявляться. — Бросаешь взгляд на торчащую из кармана Мэтта ленту. — Ты нашел её? — Ты не вещь. — Шатен будто не слышит твоих слов и направляется к выходу из комнаты. — Мэтт, стой! — Вновь цепляешься в рукав его клетчатой рубашки. — Я хочу увидеть его. Я не вещь, но я хочу сама с ним поговорить. Он поцеловал меня не потому, что посчитал вещью, а просто потому… — Чувствуешь, как щеки начинают предательски гореть. — Потому что я нужна ему. Возможно, поэтому… — Замечешь, как полный уверенности взгляд брата немного смягчается. — Останься здесь. Лучше поговори со мной. Расскажи о ней. — Не хочу об этом говорить. — Мэтт снова отворачивается, чтобы выйти из комнаты. — Ты ни слова о ней не сказал за неделю пребывания тут. Будто её и не было. Будто не из-за неё вернулся. Что случилось? — Гладишь брата по щеке и кладешь голову ему на грудь. — Если поделишься со мной, станет легче. Это проверенный метод. Всегда срабатывал. — Я сделал то, о чем очень сильно жалею. — Выпускаешь брата из своих объятий и садишься на кровать, жестом приглашая его сесть рядом. Мэтт присаживается возле тебя и откидывается на спину, вновь разглядывая потолок, как и в первый день своего приезда. — Я нашел её. Но лучше бы не находил. Никогда. Всё, что было в Нью Йорке — это ошибка. Её ошибка. — Как? .. Как это произошло? Как ты нашел её? — Удивленно смотришь на брата, загораживая собой прекрасный вид на потолок. Мэтт закрывает глаза и улыбается. — Конечно же, случайно. — Он достает сиреневую ленту из кармана и накручивает её на указательный палец. — Она знала, что я буду искать её. Она ведь еще в Нью Йорке знала, что я из Хитерфилда. Я рассказывал ей о своей жизни почти всё, но она не посчитала нужным просвятить меня хотя бы в те детали, что невольно объединяют нас. Эта женщина… — Голос Мэтта дрогнул. — Она замужем, Корнелия. И она приехала в Хитерфилд, чтобы выйти замуж. Чтобы узаконить свои давние отношения с одним выродком. Впрочем, он, может, и не выродок, а такой же придурок, как и я. В Нью Йорке Нерисса оставалась по работе — она писательница, и пишет, я думаю, очень фальшиво. Другого я от неё не ожидаю. Ей нужно было побыть в Нью Йорке по собственной прихоти, ради своей никчемной работы… Набраться опыта в новом городе, повстречать новых людей, получить новые ощущения. И всё это она получила в лице меня — молодого безмозглого любовника. Ей не повезло, что мы оба оказались из одного города, ведь я из мести могу испортить ей жизнь, найти её новоиспеченного мужа, рассказать ему о ночных похождениях его прекрасной невесты. На тот момент еще невесты… — Она просто играла твоими чувствами… — Пораженно откидываешься на спину рядом с Мэттом, присоединяясь к нему в разглядывании потолока. — Она играла не просто моими чувствами. Она играла своей жизнью, Корнелия, и даже эта её кажущаяся серьезность, неудачно прикрытая браком, ничем не отличается от её вечных игр. Возможно, я не имею права винить её, не имею права набрасываться на кого-то, кроме себя — меня погубила моя глупость, но я думал, что погружаться в чувства не так опасно, как об этом рассказывается в книгах. Но писатели не врали — это настолько прекрасно, что в конце оказывается невыносимо пошлым. Она выпустит книгу о Нью Йорке и, возможно, упомянет там меня —, но я не стану забивать этим голову, ведь уже смутно чувствую, что это меня только добьет. И сейчас в душе я ликую оттого, что она полностью в моих руках. Я встретил её по воле случая в цветочном магазине Вебера. Она была одна и смотрела на тюльпаны. Желтые тюльпаны. Я подошел к ней, не веря в то, что это она. Так близко. Так легко. Дотронулся до густых черных волос, что заставило её вздрогнуть. Она со слабой улыбкой повернулась ко мне, видимо, ожидая увидеть другого, и её прекрасные губы скривились при виде меня. Прямо так и скривились, другого слова подобрать не могу. Она отстранилась от меня, оглядываясь по сторонам, и тогда я понял, что она ждет мужчину. Любопытство и ревность переполняли меня, и я сильно схватил её за руку, несмотря на её сопротивление и косые взгляды Чарли. Но она действовала бесшумно — такова, по видимому, её тайная природа — делать всё без шума и в то же время катастрофичечки грандиозно. Шепотом попросила меня отпустить её, иначе нам на голову могли обрушиться серьезные неприятности. Я сказал, что они уже обрушились в виде её зеленых глаз и проклятой улыбки. Приблизился к ней. Почти прикоснулся к губам. Но она отошла, не позволив поцеловать себя — так поступают праведные жены и конченые шлюхи. Такие, как она. — Мэтт сжал в руке ленту «Deep Purple». — Я отпустил её, потому что она обязалась тут же расскзаать обо всем. И рассказала. А пока трепалась о муже и работе, не смея взглянуть мне в глаза и уставившись на цветы, я поражался тому, что такая посредственная женщина обладает такими красивыми глазами. И понял одно — особенных нет. Их придумывают влюбленные дураки и глупые фантазеры, чтобы людям легче и красивее жилось, чтобы было, кем притворяться и кого играть. — Говоришь, особенных нет? А я кто? — С улыбкой смотришь на профиль Мэтта, и он поворачивается к тебе и гладит по волосам. — Ты моя любимая. — Целует в щеку и отстраняется. — Жаль, что сестра. — Вновь устремляет взгляд к потолку. — В твоей комнате очень интересный потолок. — Поэтому ты так любишь торчать у меня? А я-то думала, что только ради меня. Всё оказалось так неромантично. — Закатываешь глаза. — Тебе не хватает романтики с Рапунцель? — Мэтт улыбается и закрывает глаза. — Не называй его так! — Нарочито сердито щипаешь Мэтта за плечо, на что он злобно шипит. — Лучше расскажи, чем это безумие закончилось. — Закончилось всё очень забавно. — Мэтт горько усмехается. — Когда дверь в цветочный магазин отворилась и на пороге появился высокий мужчина, который впоследствии и оказался её мужем, Нерисса лишь тихо прошептала мне, мило улыбаясь: «Оставайся мужчиной, Мэттью.» И знаешь, что значили эти три слова? Что я не должен сдавать её. Что я не должен дать ему понять, что когда-то имел его жену. И что ей это нравилось. Мы обменялись рукопожатием и сдержанными улыбками, и Нерисса представила меня своим бывшим учеником из Бернси. — Она преподавала в Бернси? — Я не знаю. Ничего не знаю о её прошлом. Но выходит, что да. — Действительно, всё закончилось весьма забавно. Ты случайно встретил её в лавке Вебера и столько всего узнал… — Я не назвал бы это случайностью. Она живет неподалеку отсюда. Надеюсь, больше никогда её не встречу. — Ты всё еще любишь её? — Корнелия… — Мэтт поднимается с кровати и молча направлется к выходу. — О таких вещах не принято спрашивать. — Выходит из комнаты, осторожно закрывая дверь. Разговор с Мэттом лишь навел на новые размышления и, что более важно, весьма мучительные. Люди оказываются не теми, кем представляются нам долгое время. Возможно, это не их вина, а лишь ошибка нашего воображения — мы видим в них то, чего нет, и возносим до несуществующих идеалов. Строим замки из песка, которые они впоследствии разрушают без всякого сожаления. Такой оказалась Нерисса — таким оказался Мэтт. Но каков Седрик? Этому человеку сложно дать хоть какое-то определение, и все трудности, наверняка, возникают оттого, что ты его так мало знаешь. Ты также не знаешь о том, что лежит за спиной у тридцатичетырехлетнего свободного мужчины. Есть ли у него родные, кроме матери и брата, о которых он ненароком упомянул лишь в двух словах? Была ли у него жена или ребенок? Или он прячется в своем убежище от всего мира, скрывая в многочисленных шкафах самых разных скелетов? Например, то, что он гей. Нет, геи не умеют так очаровательно целоваться. По крайней мере, не с девушками. Да ты и не целовалась с геями. Смотришь на паутину потрескавшегося экрана мобильного. На первый взгляд выглядит устрашающе, но если присмотреться, то любой художник найдет красоту даже в этом случайном уродстве. А оно напоминает тебе лишь об одном — о том вечере, когда Седрик впервые поцеловал тебя. И ты не хотела бы, чтобы этот поцелуй был единственным и последним. Поднимаясь по многочиленным лестницам вместо того, чтобы подняться на лифте, ты обронила драгоценный телефон, отчего он получил многочисленные трещины на экране. Что ж, пора трогаться в путь. Легкий и недолгий, но полный мучительных сомнений. Ты не знаешь Седрика настолько же, насколько он не знает тебя. Но немного грустно оттого, что он и не пытался. Не спрашивал о семье, не узнавал даже, в каком университете ты учишься. До чего же это всё глупо… — Ты даже не рассказала мне о своем свидании с тем парнем. — Закрываешь глаза и тяжело вздыхаешь после этих слов мамы. Она протягивает тебе тот самый светло-сиреневый шарф, но ты лишь отмахиваешься. — Сегодня без него. — Собираешь волосы в низкий хвост — излюбленная прическа Седрика. — А о свидании и рассказывать нечего. Мы посидели в кафе и прошлись по городу. — Мысленно благодаришь провидение за то, что мама не стояла у окна в тот момент, когда Седрик неистово целовал тебя. — Вот как… — Мама подходит к тебе и вытаскивает из прически два передних локона. — Так лучше. — Улыбается и целует тебя в лоб. — Поздно вернешься? — Нет, как обычно. — Открываешь дверь. — Не задерживайся, вечером дома тебя будет ждать сюрприз. Возможно, заскочить к Седрику перед занятиями — не самая лучшая идея. Но откладывать встречу на вечер теперь видится тебе немного пугающим — провести вечер с мистером букинистом в его логове, зная о бушующем внутри него пожаре, больше не кажется тебе безопасным. Да и он сам невольно начал представлять из себя угрозу. И всё из проявления чувств — таковы мы, люди, низводящие все самое естественное и прекрасное к порочному и непозволительному. Но днем ли, вечером ли, книжная лавка и её дикий обитатель притягивают тебя к себе с непреодолимою силой — о её непреодолимости ты убедилась на недавнем опыте. Подходишь к магазину, смотря на вывеску «Ye Olde Book Shop». Отворяешь деревянную дверь и делаешь шаг вперед. В помещении никого нет — значит, Седрик сейчас либо среди многочисленных стеллажей библиотеки, либо в самых недрах своего пристанища. Подходишь ко столу букиниста и обводишь взглядом покоящиеся на нем книги: Вербер, Моэм, Гессе, Цвейг. Раскрытая «Мантисса» Фаулза и подчеркнутые карандашом слова «бразильская вилка». Немного смущаешься, вспоминая, как Мэттью год назад объяснял тебе значение этого выражения. — Я ждал тебя. — Слышишь позади себя его голос и резко оборачиваешься. Он стоит в сантиметре от тебя и сосредеточенно смотрит в твои глаза. — Седрик… Я пришла поговорить с тобой. — Поражаешься тому, как легко перешла на «ты». Что ж, ты имеешь на это право, раз в письме он назвался «твоим». Вспоминаешь эту деталь и слабо улыбаешься. Он улыбается в ответ, приняв это за хороший знак. — Нам многое надо сказать друг другу. Я все еще не знаю, можно ли принять твой визит как знак того, что ты простила меня… — Ты считаешь себя виноватым? — Берешь со стола «Мантиссу» и делаешь вид, что погружаешься в чтение. — Несомненно. — Седрик вновь приближается и показывает тонким указательным пальцем на подчеркнутые слова. — Я не слышал об этом ранее. — О, ты многое потерял. — Улыбаешься, одновременно испытывая некоторый стыд за то, что лучше тридцатичетырехлетнего мужчины разбираешься в некоторых приемах в сексе. Не имея никакого желания объяснять букинисту о значении этого выражения в подробностях, задаешь очередной вопрос. — Ты жалеешь о том, что поцеловал меня? — Сама приближаешься к нему, томно приоткрыв губы и удивляясь своей смелости. — Ни капли. — Выражение его лица становится серьезнее. Его ответ удивляет тебя, потому что ты ожидала услышать оправдания и сожаления по поводу необдуманного поступка. — Но почему тогда ты считаешь себя виноватым? — Хмуришься и откладываешь книгу, отходя от букиниста. — Потому что я сделал это в неправильном месте. Поцелуй я тебя здесь, ты бы не оттолкнула меня. Верно? — Не знаю… — Отвечаешь как-то механически, погружаясь в раздумья. — Просто у нормальных людей так не бывает. Со стороны только кажется, что я тебе только для этого и нужна. Чтобы поцеловать меня на первом свидании, затащить в постель на втором и бросить на третьем. — Садишься на один из стульев у старого деревянного стола, небрежно снимая с себя пальто, которое в какой-то момент стало невыносимо тяжелым. — Если удалось переспать на втором свидании, на третьем не бросают. Продолжают наслаждаться наградой. В моем случае есть за что бороться, но я не собираюсь бросать тебя. — Седрик садится на стул возле тебя. — И я не собирался пугать тебя. И еще… Я совсем не хотел, чтобы ты так думала обо мне. Я не хищник, и ты не добыча. Ты очень привлекательна. Очень красива. Но меня в тебе притягивает не только это. Я не обижу тебя и не брошу на третьем свидании. — Хотя бы потому, что мы не переспим сегодня. — Опускаешь взгляд, разглядывая узор деревянного пола. — Хочешь сказать, что это наше второе свидание? — Седрик улыбается и поворачивает твое лицо к себе. — Но всё слишком сухо, не похоже на свидание. — Смотришь в его ледяные глаза и отмечаешь, что он впервые так разговорчив. И тебе это нравится. — Лучше посчитаем это за свидание, так мне будет спокойнее. — Опускаешь взгляд на руку букиниста, которая все еще дотрагивается до твоего подбородка. — Не самое удачное, но все же свидание. А теперь, мне пора. — Встаешь со стула, и рука букиниста с твоего подбородка осторожно опускается на его колено. Он встает вслед за тобой и преграждает тебе путь к выходу. — Тогда позволь мне сделать его хоть немного удачным. — Седрик прикасается губами к твоей щеке и застывает так на несколько секунд. Отрывается и смотрит в твои растерянные глаза. Хочешь что-то сказать, но не успеваешь, так как слышишь звук отворяющейся двери. Оба смотрите в сторону входа. — Фобос. — Седрик смотрит на стоящего у порога мужчину. Его неестественно-светлые волосы завязаны в низкий хвост, как у Седрика, только из-за выбивающихся местами прядей шевелюра выглядит немного неаккуратной. Он смотрит на вас свысока, даже с некоторым презрением. Поправляет пальто и откашливается, проходя вперед. — Не помешал? — В голосе незваного гостя слышится насмешка. — Нет. — Седрик холодно обводит его взглядом. — Корнелия, это мой младший брат, Фобос. Фобос, это Корнелия. — В голосе же Седрика чувствуется раздражение от роли, что приходится играть. Но кто его просит играть? — Приятно познакомиться, мисс. — Фобос оценивающе разглядывает тебя и переводит взгляд на Седрика. — Взаимно. — Натянуто улыбаешься Фобосу и также переводишь взгляд на напряженного букиниста. — Боюсь, мне пора. — Берешь со стула пальто и проходишь к выходу, обходя его брата. — До свидания. — Бросаешь эти слова, не оборачиваясь. К чему церемонии, если Седрик и представить-то тебя не может? Фобос, младший брат. И просто Корнелия. Корнелия. Никто. Но что он должен был сказать? «Корнелия, моя девушка?» Возможно… «Корнелия, ничего серьезного, просто нравится с ней целоваться?» «Корнелия, моя новая жертва?» Нет. Ты все еще просто Корнелия.