The Dark Side of The Moon

«В нашем возрасте не секс страшен — любовь.» Джон Фаулз, «Волхв»

— Это слишком личное. — Закатываешь глаза и поворачиваешься на другой бок — подальше от пронзительных карих глаз. — Раз уж ты томно шепчешь во сне «О, Седрик», то в этом просто не может быть никаких сомнений. Конечно, это личное. — Шатен недовольно вздыхает и пододвигается ближе. — Но я всегда обо всем знал. Что изменилось? — Ничего… — Устало ложишься на спину и сталкиваешься его с изучающим взглядом. Не выдержав такого натиска с его стороны, медленно встаешь с кровати и направляешься к выходу из комнаты. — Я хотел сделать сюрприз, но ты мне, вижу, не рада. — Не оборачиваясь, лишь молча покидаешь помещение, осторожно хлопнув дверью. Мэтту действительно удалось сделать тебе сюрприз — и не только. Он появился на пороге вашего дома в четыре утра, не предупредив никого — своего рода подарок бабушке на день рождения, правда, с небольшим опозданием. Но ему это простительно. Впрочем, Мэттью всегда всё было простительно. Кроме тебя и Лилиан проснулись все, и Мэтт, в первую очередь, с предвкушением направился в твою комнату, решив лично обрадовать любимую кузину. Он был уверен, что ты скучала по нему. И это было настоящей правдой. Ты соскучилась по Мэтту, ведь не видела его добрых восемь месяцев, которые он провел в Нью Йорке в поисках себя. Но он, как это бывает, слишком быстро оставил мечты и поспешил вернуться в семью — очередная попытка не обернулась успехом, и лишь родные — а особенно ты — смогли бы утешить его. Вы с Мэттом очень близки с самого детства — вы не просто брат и сестра, ведь связывает вас нечто большее. Вы часто сожалели о том, что являетесь кровными родственниками — могли бы быть вместе, и не было бы этих несчастных историй любви, которыми вы привыкли делиться друг с другом в мельчайших подробностях. Вы всегда были друг для друга семьей, и Мэтт нуждался в тебе куда больше, чем в ком-либо — он осиротел с четырнадцати лет, и твои родители заменили ему его, погибших в аэрокатасрофе вместе со старшим сыном Джоном. И пусть ему теперь двадцать один, он по прежнему остается потерянным четырнадцатилетним мальчишкой, который не может найти ни себя, ни дорогу домой, ни сам этот дом вообще. Порой он просто чувствует себя никем, живущим на обочине чужих жизней. Ты всегда была ему опорой, но что тогда изменилось? Ничего, отвечаешь ты. Абослютно ничего. Просто Мэтт вошел в твою комнату не в самый подходящий момент. Тебе в очередной раз снился проклятый букинист, и томное шептание его имени во сне уже перестало быть чем-то новым. Но Мэтта это не только удивило, но и заинтересовало. Как ты могла не написать ему об этом хотя бы по электронной почте? Вы ведь всегда всем делились. Но чувства к букинисту так отличаются от всего, что ты испытывала прежде. Нет, называть этот комок противоречий любовью было бы глупо. Но это намного глубже всего, что ты только могла себе представить. Тем не менее… Стоит ли мистер Хоффман того, чтобы из-за него обижать любимого брата? Определенно, нет. — Прости меня, Мэтт. — Целуешь в щеку недовольного кузена, но в ответ он лишь сбрасывает тебя с кровати. — Неплохо ты устроился в моей комнате. — Поднимаешься с пола, потирая ушибленное колено. Ты вернулась, чтобы помириться. Чтобы рассказать ему всё. Чтобы наплевать, в конце концов, на мистера-загадку. — Корнелия, отстань. — Мэтт смотрит в потолок и теребит в руках фиолетовую ленту. — Что за лента? — Все еще не решаешься подойти к кровати, боясь получить очередной синяк. — Это слишком личное. — Мэтт бросает на тебя презрительный взгляд и с полуулыбкой на губах вновь приступает к изучению потолка. — Коварный Олсен… — Осторожно приближаешься к кровати и присаживаешься сбоку. — Вредная Хейл. — Шатен продолжает теребить в руках красивую фиолетовую ленту, что заинтриговывает тебя еще больше. Закусываешь губу и резко прыгаешь на брата, пытаясь отнять у него таинственный предмет. Каким бы внезапным ни было твое нападение, Мэтт храбро сражается за свое сокровище. Что, если эта лента ему так же дорога, как тебе записка с адресом в коробке с украшениями? .. Проигрываешь бой и вновь падаешь на пол. — Давай договоримся. — Тяжело дыша, поднимаешься на ноги, на этот раз недовольно отмечая, что заболело левое плечо. — Я расскажу тебе о Седрике, а ты мне об этой ленте. — Договорились. — Мэтт резко меняется в настроении и садится на кровати, жестом приглашая тебя устроиться рядом. Выглядит подозрительно. Может, эта лента — всего лишь уловка и не представляет из себя особой ценности? Что ж, пусть это останется на совести Мэттью. — Ты первая. — Седрик — владелец книжного магазина. — Присаживаешься напротив Мэтта и медленно выговариваешь каждое слово. Пока никакой реакции. — Мы познакомились полгода назад. Вернее, мы так и не познакомились. То есть познакомились, но только вчера. Вспоминаешь вчерашний вечер и рассказываешь обо всем Мэтту в мельчайших подробностях. Как попрощалась с Седриком и счастливая медленно направилась к подъезду, обернувшись лишь раз и подарив ему слабую улыбку. В ответ мистер Хоффман помахал тебе рукой и подмигнул. Так и не скажешь, что ему тридцать четыре. — Кстати… — Смотришь на Мэтта, закончив рассказ об унылых днях, проведенных в библиотеке за поиском книг и тайным разглядыванием букиниста. — Ему тридцать четыре. — Вот это поворот, детка… А ведь всё шло как по маслу. — Мэтт задумчиво смотрит на ленту, которую крепко сжимает в левой руке. — Так или иначе, можешь поблагодарить меня за чудесное кольцо. — Благодарю. — Тянешься к Мэтту и целуешь его в щеку — на этот раз он не сбрасывает тебя с кровати. — Как думаешь, всё совсем безнадежно? — Нет, бывает и хуже… Вполне себе романтично. Надо бы мне сходить в книжный и поглядеть на твою Рапунцель. В конце концов, это он старше тебя, а не ты… — Мэтт сжимает в руке ленту, и ты осторожно касаешься его руки. — Теперь твоя очередь. — Смотришь в усталые глаза шатена. — Что произошло в Нью Йорке? — Тебя интересует Нью Йорк или лента? — Мэтт протягивает тебе фиолетовую ленту. Теперь у тебя есть возможность спокойно поглядеть на неё. Черная надпись «Deep Purple» придает ей особый, совершенно иной шарм. — Оригинально. — Показываешь на надпись и возвращаешь ленту Мэтту. — Меня интересует всё, братец. Выкладывай. — На протяжении всех этих месяцев я рассказывал вам обо всем, что со мной происходило в Нью Йорке. — Мэтт ложится на спину, и ты устраиваешься рядом с ним, взяв его руку в свою и любуясь красивым профилем шатена. — Я тоже согрешил, Корнелия, утаив от тебя кое-что очень важное. Но я не собирался скрывать это вечно — мы этого просто не умеем, правда? — Мэтт усмехнулся и закрыл глаза. — Ты знаешь, я был там с ребятами… Эрни, Джоэл… Мы решили покорить великий Нью Йорк оригинальными гитарными соло и глубокими текстами песен. Знаешь, играть на гитаре, раздирая кожу пальцев до крови, как крутые рокеры, взрывающие концертные площадки. Но начали с перепевания Pink Floyd в рок-кафе, доступ к которому нам открылся, наверно, с седьмой или восьмой попытки. Да, всё было настолько плачевно. Правда, и Pink Floyd надо уметь перепевать, так что мы, можно сказать, хоть каким-то делом занимались. Чтобы отвлечь себя. Не погружаться в собственное ничтожество. — Глупый! .. — Крепче сжимаешь его ладонь, отчего Мэтт раскрывает глаза. Опять начитает изучать потолок твоей комнаты. — Иногда исполняли что-то из своего, но публика по вполне понятным причинам предпочитала нам флойдов. И мы играли на публику. Играли для неё. Многие так делают, чтобы выжить. Чтобы просто жить. — Мэтт устало вздыхает и вновь опускает веки. — Так продолжалось полгода, но в один прóклятый богом вечер в то рок-кафе вошла она. Не скажу, что заметил её сразу же — я был занят, стараясь успешно перепеть Дэвида Гилмора. Каждое выступление было для меня настоящим стрессом, своего рода войной с самим собой за право оставаться музыкантом. Но в итоге я выходил из боя лишь посредственным гитаристом, перепевающим легендарных рокеров… Так вот, в тот вечер… Конечно, я заметил её не сразу. Но когда наступил час закрытия, и оставшиеся постетили медленно направлялись к выходу, я заметил её из немногих, что выходили последними. И, признаюсь, трудно было не заметить её густые черные волосы, зеленые глаза, красивую фигуру — она выглядела идеально. Тогда я еще не знал, что творилось у неё в душе и упорно скрывалось за внешней красотой. В тот вечер я так и не решился к ней подойти. Но судьба, как я тогда подумал, была ко мне благосклонна — она стала наведываться в рок-кафе почти каждый вечер. И в одну прекрасную ночь я решился. Я боялся показаться навязчивым при знакомстве, но она не стала ставить меня в неловкое положение, пытаясь избавиться от моего общества, даже если и хотела сделать это. Мы немного поболтали о жизни, и я проводил её до дома. Потом так повторялось каждый вечер. Постепенно мы стали узнавать друг друга, но, по сути, она узнавала обо мне куда больше, чем я о ней — может, она специально решила остаться для меня загадкой. Чтобы не пропадал интерес. Понимаешь… Она старше меня. Выглядит на двадцать пять-двадцать шесть. Но, как потом оказалось, ей тридцать. И, конечно, ей незачем было возиться с мальчишкой, но почему-то она не старалась оттолкнуть меня. И все же я знал, что для неё это настолько же несерьезно, насколько важно для меня. А для меня наши отношения становились проблемой глобального масштаба. Именно проблемой — я не мог относиться к происходящему проще, как это делала она. И однажды… Однажды она пустила меня к себе. В свою квартиру. В свою постель. Мы переспали, и это была самая прекрасная ночь, самое прекрасное тело, самая прекрасная женщина… Не знаю, правда, что она подумала обо мне в этом плане. — Мэтт посмеялся своим словам. — Так продолжалось пару недель, пока в один роковой день она не исчезла. Она просто не пришла на мое выступление. Потом не отвечала на звонки. Не открывала дверь своей квартиры. Я не знал, где и как её искать, потому проводил дни напролет у её дверей в ожидании, что она вот-вот выйдет и объяснится. Но этого не происходило, и однажды её соседка-старушка, случайно вышедшая мне навстречу, изменила своими словами всю мою нью-йоркскую жизнь — Нерисса, оказывается, улетела в Хитерфилд. Да, кстати, её зовут Нерисса. — Мэтт поворачивается к тебе и с тоской смотрит тебе в глаза. — Красивое имя… — Гладишь его по щеке, отмечая, что Мэттью оброс щетиной. — Да, как и она сама… Так вот, мне просто очень повезло в том, что эта старушка оказалась любительницей подслушивать чужие разговоры, и как-то услышала, как Нерисса яростно разговаривала с кем-то по телефону в подъезде, заявив, что возвращается в Хитерфилд. — Она тоже из Хитерфилда? — Удивленно смотришь на шатена. — Выходит, что так. Поэтому я бросил всё в Нью Йорке — группу, ребят, паршивое рок-кафе, и вернулся в Хитерфилд. Чтобы найти её. Потому что забыть я её не могу. — Мэтт кладет между вами фиолетовую ленту. — От неё мне осталось лишь это. Лента для волос. — А как же твой… «рыжий ангел»? — Осторожно задаешь Мэтту этот вопрос, стараясь, чтобы в твоем голосе не прозвучало и нотки упрека. Разве можно обвинять человека в том, что он полюбил? — Вилл… Мне еще предстоит объясняться с ней и просить прощения за предательство. Но я к ней не вернусь. А она бы простила мне всё, лишь бы не расставаться. Но за эти месяцы еще до появления Нериссы мои чувства к ней стали угасать. Такой вот я ненадежный. — Не говори так. Вы оба еще очень молоды, и каждый ищет свое. В конце концов, она должна была это предвидеть, отпуская тебя в Нью Йорк на весьма долгий срок. Не просто на месяцы, но и на годы. — Вспоминаешь, как месяц назад увидела рыжеволусую девушку брата в «Vermilion» с каким-то симпатичным шатеном. Но это мог быть кто угодно — брат, друг… Тогда ты решила не расстраивать Мэтта, рассказывая ему об этом — тем более ты совсем не знала, кем являлся ей этот парень. Ты промолчишь и сейчас — подождешь, пока он сам не поговорит с ней. — Вам следовало расстаться еще до твоего отъезда. Я говорила тебе об этом. — Да, но теперь это не так важно… Для меня. Это эгоистично, знаю, но меня беспокоит не Вилл, а совсем другое — как мне найти здесь Нериссу? — Мэтт закрывает глаза и сжимает сиреневую ленту. — Мы обязательно найдем её. Я тебя одного не оставлю. Никогда. — Обнимаешь брата, думая о том, что сейчас не время для лишних вопросов. Что он будет делать дальше, даже если и преуспеет в поисках? Ей уже тридцать лет, что они могут предложить друг другу, кроме страсти и обреченной на вечную борьбу любви? Впрочем… Сама не в лучшем положении — мистер Хоффман старше тебя на пятнадцать лет. — Люблю тебя, Корнелия… — Мэтт крепче сжимает тебя в своих объятиях и целует в щеку. Сверх-Я. Нервно поправляешь черное платье и надеваешь сапоги на невысоком каблуке. Как нужно выглядеть рядом с мистером Хоффманом? Самой собой. Но кто ты? — Вот и долгожданная суббота… — Смотришься в зеркало и надеваешь пальто. Достаешь из сумки красную помаду, чтобы сделать последний штрих и вылететь из дома, но останавливаешься. Слишком. Слишком вызывающе. Слишком громко. Слишком много всего. Небрежно бросаешь помаду обратно в сумку и подходишь к двери. Ты опаздываешь на целых три минуты. — У тебя свидание с тем сипатичным блондином, что стоит у подъезда? — Внезапно в прихожей появляется мама и застает тебя врасплох вопросом о букинисте. — Не свидание. Он просто пригласил меня в кафе, мама. Я опаздываю. — Открываешь дверь, но очередной вопрос матери вновь заставляет тебя остановиться. — Как его зовут? — Рик. — Отвечаешь, не решаясь повернуться и посмотреть на маму, чтобы не последовало очередных вопросов, и подбегаешь к лифту, судорожно нажимая на кнопку вызова. — Где познакомились? — В университете. — Закусываешь губу, проклиная лифт, который так невовремя опаздывает. — Не похож на студента. — Ничего не отвечаешь на это замечание. О, если бы мама знала, что Седрик младше неё всего на семь лет. — Корнелия, посмотри на меня. — Неохотно поворачиваешься в её сторону. — Ну что, мам? — Слышишь щелчок, дающий знак, что лифт уже на месте. — Возьми это. Освежит твой образ. — Протягивает свой светло-сиреневый шарф, который тебе всегда так нравился. Улыбаешься маме и подбегаешь за шарфом, наскоро целуя её в щеку. Надо торопиться. Мистер Хоффман тебя заждался. Дорогу до «Vermilion» вы прошли за обсуждением современной литературы и онкологических болезней. Как оказалась, мать Седрика скончалась от рака, еще когда он был ребенком. Но больше он ничего о своей жизни не рассказывал, и ты посчитала, что не время задавать такие вопросы и лезть ему в душу — по крайней мере, тебе самой было бы некомфортно на его месте. В твоем любимом кафе, как всегда, играл альтернативный рок, и вы вошли в заведение под «Still Loving You» группы Scorpions. На глаза тебе бросилась шевелюра Вандом — подружки Мэтта, которую ты в очередной раз «засекла» тут с тем же шатеном. Похоже, Вилл и Мэтт оба одинаково наплевательски относятся друг к другу. Тем лучше. — Я забронировал столик в том углу. — Вы с Седриком проходите к столу. В очередной раз отмечаешь, как элегантен этот мужчина, так отличающийся от всех, с кем тебе приходилось иметь дело прежде. Как бы не так, ведь мистер Хоффман старше твоих прежних ухажеров на добрый десяток лет, а то и больше. Вы сидите друг напротив друга, и ты чувствуешь, что на этот раз в тебе больше смелости, чем когда-либо, чтобы посмотреть в его светло-голубые глаза и больше не отводить стыдливого взгляда. Заказываете кофе и две порции черничного пирога. — Тебе, насколько я понял, знакома рыжеволосая девушка у барной стойки. — Седрик произносит эти слова, смотря на оживленную улицу сквозь светло-коричневое стекло. — Как вы поняли? — Бросаешь на Седрика удивленный взгляд. — Она буквально пожирает взглядом твою спину. — Седрик бросает взгляд на официанта, принесшего ваш заказ. — Девушка моего брата. — Отпиваешь горячего кофе. — Мне было бы не по себе, если бы моя девушка так смотрела на моего брата. — Седрик тоже отпивает глоток, делая вид, что не замечает, как ты чуть не пролила на себя кофе. Его девушка? Тогда какого черта он делает здесь с тобой? И почему до сих пор не настоял на том, чтобы ты, наконец, перешла на «ты» и стала называть его Седриком, а не мистером Хоффманом? Делаешь глубокий вдох. В конце концов, он всего лишь привел пример. Не стоит накручивать себя из-за этого. — У вас есть брат? — Делаешь вид, что причина твоего удивления кроется в этом. — Да… Младший брат. — Взгляд Седрика заметно помрачнел. Нависло неловкое молчание, и ты принялась за пирог, не зная, что сказать. Советы твоей подруги Ирмы пригодились и здесь: когда не знаешь, что сказать - ешь. Так и прошли следующие полчаса. Ты уже успела сделать себе мысленную заметку о том, что больше никогда не будешь спрашивать букиниста о его семье. Сам всё расскажет, если захочет. Если нет — так тому и быть. Конечно, вы не провели время за столом в похоронном молчании и обменялись некоторыми идеями по поводу концовки «Любовницы француского лейтенанта» Фаулза. Также к твоему приятному удивлению мистер Хоффман поведал тебе о том, что ему очень нравятся Кафка и Хемингуэй. Почему-то нашла особую связь между каждым из трех авторов и мистером букинистом. Слишком многогранен. Слишком неординарен. Слишком хорош. Каким бы уютным местом ни было кафе «Vermilion», находиться там вам просто наскучило, и вы решили прогуляться по вечернему Хитерфилду, который все еще не выбрался из-под слоя снега. В некоторых местах появился лед, и сосульки свисали с деревьев и витрин магазинов. Седрик поддержал тебя за руку, когда ты начала неловко скользить по льду. Вот и его первое прикосновение — ты не чувствовала холода или тепла его рук через толстую ткань пальто, но всё же одно осознание того, что он дотронулся до тебя хотя бы на несколько секунд, значило для тебя весь мир. Как истинный джентльмен, мистер Хоффман предложил тебе свою руку, чтобы ты больше не падала. Теперь можно было уверенно шагать по льду, не боясь встретиться лбом с холодной землей. Но что более важно, можно было не отрывать своей руки от его, и спокойно гулять с ним, будто он твой мужчина. И, кажется, слабая улыбка на лице букиниста лишь подтверждала, что он разделяет твои мысли и чувства. Вот вы и дошли до дома и остановились неподалеку от подъезда. Стоите и смотрите друг другу в глаза, глупо улыбаясь. Оба немного разочарованы временем, проведенным в кафе, но зато прогулка по вечернему Хитерфилду удалась на славу — как много, оказывается, значат прикосновения. Седрик подходит ближе и касается холодными пальцами твоей щеки. Опускаешь взгляд, смутившись от такого быстрого поворота событий. Но, возможно, ты всего лишь преувеличиваешь — что плохого в том, что мужчина захотел дотронуться до бархатной кожи стоящей напротив него девушки, и, тем более, делает это так невинно? Но мистер Хоффман, кажется, не особо терпелив — он приближает свое лицо к твоему и касается горячими губами замерзшей щеки. Твои руки невольно упираются ему в грудь, собираясь оттолкнуть, но не решаются. Сверх-Я возмущенно напоминает тебе о том, что мама может увидеть вас из окна. Потом придется не просто оправдываться за поцелуй с незнакомцем у дома, но и рассказывать подробно об этом незнакомце. Седрик отрывается от твоей щеки, и ты мысленно ставишь за него свечу — он не довел до того, чтобы пришлось отталкивать его от себя, чего тебе крайне не хотелось бы делать. Но и тут ты ошиблась — букинист осторожно касается своими губами твоих и замирает так на несколько секунд, будто решил пригубить вино. Твое вино. То, что он углубляет поцелуй, лишь свидетельствует о том, что напиток пришелся ему по вкусу. На мгновение забываешь обо всем, чувствуя на губах привкус ванили. Этот же вкус ты чувствовала, когда облизывала свои губы после ванильной сигары, в очередной раз выкуренной на пару с Мэттью еще год назад. Но глупо сравнивать обернутый в бумагу табак с губами мистера Хоффмана. И глупо вот так поддаваться каждой его прихоти, даже если она и совпадает с твоими желаниями… Отталкиваешь вошедшего во вкус букиниста и пятишься назад. Седрик смотрит на тебя виновато, делая шаг вперед и собираясь что-то сказать, но это лишь заставляет тебя отойти еще дальше. — Корнелия… Ускоряешь шаг и заходишь в подъезд, захлопнув дверь. Теперь он не сможет последовать за тобой. Железная дверь на пятизначном коде надежно защитит тебя от хищника, пока ты не войдешь в дом, где тебя уже заждались родные.