The Dark Side of The Moon

«Ему нужна я, мой вид, моя наружность, а вовсе не мои чувства, мысли, душа, даже и не тело. Ничего, что есть во мне одушевленного, человеческого. Он — коллекционер. Коллекционерство — огромное мертвое нечто, заполняющее все его существо.» Джон Фаулз, «Коллекционер»

Тот вечер в книжном магазине действительно оказался особенным, и даже скандал, устроенный дома родными, не смог испортить впечатления, оставшегося у тебя от раскрытия некоторых тайн. Да и раскрытие это вряд ли можно назвать полностью твоей заслугой — Фобос был так милосерден, что без колебания раскрыл тебе одну из многочисленных тайн своего брата. Да и тайной ли был этот нож? Теперь загадочный подарок букиниста потерял немного таинственности, великодушно рассеянной Фобосом, но от этого он не перестал нести довольно глубокий смысл — даже слишком. Хотел ли Седрик что-то сказать своим подарком, или нож больше не хранил той символики, которую отметила на нем судьба? Тем не менее, орудие мучений мистера Хоффмана сейчас у тебя. Ты можешь воспринимать это как подарок возлюбленного, благородно оторванный из богатой коллекции, или как холодное оружие, хранящее на острие следы крови своего хозяина и так много для него значащее. — Ну же, Мэтт, ты должен мне помочь. — Спускаешься вслед за братом в чулан, где он оставляет стремянку. — Я больше ничего не должен, Корнелия. — Мэтт равнодушно проходит мимо тебя, задевая твое плечо. — Я знаю, что ты все еще обижен из-за того, что я заставила тебя переживать… — Я все же зря переживал. Отныне можешь пропадать, где хочешь. Ведь у тебя теперь новый защитник, новая опора. А знаешь, — Мэтт резко останавливается и оборачивается к тебе, — я догадывался, что ты в книжном. Я мог бы пойти туда и убедиться в том, что ты жива. Даже больше, чем просто жива. Но почему-то я передумал. — Странно, почему же? — В какой-то момент я все же понял, что прав. Просто был уверен, что ты с Седриком. А растерзание твоей души и плоти оставил Элизабет на десерт. Потом от тебя пришло сообщение на её телефон, после чего у меня не осталось никаких сомнений в том, что ты с ним. И это было нормально, Корнелия. Иногда действительно здорово вот так наплевать на родителей и делать, что хочется. Но я не понял, почему ты решила наплевать на меня. — Мэтт, я думала, ты поймешь… — Боюсь, то, что я понял, никого из нас не обрадует. — Перестань дуться, Мэтт. Если мы вот так рассоримся из-за этого, — Подходишь ближе к брату и обнимаешь его, — то как мы будем так дальше жить? Друг без друга… — Закрываешь глаза, с радостью отмечая, что он не отталкивает тебя. — У тебя это неплохо получилось пару дней назад. Я тоже научусь. — Не надо ничему учиться, глупый!.. Ну скажи, что ты хочешь, чтобы я сделала, чтобы ты простил меня? — Смотришь в его светло-карие глаза. — Ты уверена, что хочешь услышать это? — На лице Мэтта появляется немного пугающая улыбка. В ответ лишь киваешь, а в горле появляется неприятный ком. — Не уезжай с ним никуда. Слова брата заставляют тебя отойти на пару шагов. Ничего не понимая, ищешь ответ в его карих глазах, но они, кажется, не выражают ничего, кроме удушающей пустоты. И зачем Мэтту понадобилось вот так издеваться над тобой? Если он решил отомстить, то выбрал весьма удачный путь, поставив тебе такой ультиматум. Но этого ты от него не ждала. Слишком сурово для бесконечно любящего тебя Мэттью… На такую интригу способен разве что Фортуорт, но точно не твой брат. Решаешь, что сейчас им управляют обида и гнев, вот он и выносит подобные требования, о которых скоро начнет сожалеть. — Это так на тебя не похоже, Мэтт. Ты ведь знаешь, как это для меня важно. — Настолько важно, что у тебя хватило наглости просить меня помочь тебе свалить из дома на эту поездку. Здорово, в любой другой момент я бы с радостью помог тебе. Но теперь просто не вижу в этом смысла. Ты приходишь ко мне, когда нуждаешься в моей помощи, но забываешь обо мне, находясь рядом с ним. Так пусть теперь тебе он поможет. Почему нет? — Мэтт горько усмехается. — Он ведь не поймет, правда? Ему не понравится увидеть настоящую тебя: беззащитную и беспомощную, которая даже не может выйти из дома, чтобы выехать с ним за город, не говоря уже о том, что для этого нужно искать причину. Причину, чтобы соврать. А ведь это так не по-взрослому. — Перестань! Ведешь себя, как ревнивый мальчишка… — Направляешься к выходу из чулана. — Да, я действительно ревнивый мальчишка, но на эту ревность у меня есть веские причины, а все мои слова — правда. И ты это прекрасно понимаешь. — Хлопаешь дверью, ничего не ответив, и стремительно направляешься в свою комнату. Что ж, придется обходиться без помощи Мэтта. Рано или поздно он остынет, но это произойдет не раньше твоего отъезда с Седриком, на который Мэтт вообще умудрился поставить ультиматум. Надо признать, ты поступила неправильно, не перезвонив брату. А ведь от тебя требовалось так мало: всего лишь набрать семь цифр и сказать ему, что с тобой всё в порядке. Или хотя бы отправить сообщение ему, а не маме. Но теперь поздно сожалеть о содеянном — вернее, о том, чего ты не сделала. А ведь Мэтт, по сути, оказался прав. Ты действительно не более, чем маленькая беспомощная девочка, которая не может выбраться из дома на свидание с парнем. Да и Седрика едва ли можно назвать парнем. Отношения с этим тридцатичетырехлетним мужчиной постепенно проясняются, но хаос в твоей голове отказывается исчезать, лишь разрастаясь, словно раковые клетки. И когда только это успело превратиться в болезнь? Есть ли лекарство от того, что происходит с тобой от присутствия его в твоей жизни? Если нет никакого средства, пусть кто-нибудь найдет для тебя хотя бы обезболивающее… Но людям по природе своей свойственно плевать друг на друга. Ведь ты даже и мысли не допускаешь, что поездка может сорваться. И как скоро ты забыла об условии, поставленном Мэттом? Это было бы лучшим разрешением вашего конфликта, но…, но ведь старый добрый Мэттью итак всё поймет и простит. Только со временем. А сейчас… Сейчас лучше всего забыться сладким сном, ведь завтра тебя ждет новый день — день с мистером Хоффманом и его тайнами. Суббота, 9:13 — Передашь маме, что вернусь вечером. — Надеваешь кроссовки и смотришь на свое отражение. — Боюсь, ей это не понравится. — Рик зевает и облокачивается о стену. — Неважно… Все же передай ей это, когда вернется с работы. И папе тоже. — Переводишь взгляд на улыбающегося Фортуорта. — Если ему это будет интересно… Если ему это действительно будет интересно… Порою кажется, что единственное, что занимает мысли твоего отца — работа. Банки, клиенты счета. Сделки, договоры, проценты. Вечная рутина, которая, кажется, не просто полностью поглотила его, но и стала его жизнью, нагло оттеснив тебя, Элизабет и Лилиан на задний план. Когда-нибудь он обязательно очнется, но будет уже слишком поздно. 9:19 Выходишь из блока, поначалу не обращая внимания на черный автомобиль у здания. Но потом, когда взгляд падает на Mercedes, узнаешь сидящего за рулем Седрика. Подходишь к машине, и он галантно выходит из неё, чтобы открыть тебе дверь. Ведь мистер Хоффман — настоящий джентльмен. — Не знала, что у тебя есть машина. — Садишься на переднее сидение, и Седрик захлопывает за тобой дверь. — Так у меня и нет машины. — Теперь букинист сидит рядом и заводит мотор. — У меня есть очень хороший брат. — Седрик улыбается и нажимает на газ. Наблюдаешь из окна за прохожими — все куда-то торопятся. Кто-то не должен опоздать на работу, кого-то уже заждались с заказом, кто-то провожает своих детей в школу или детский сад. Огромный поток людей превращается в пчелиный улей — суета и визжание, вот только пчелы приносят этому миру определенную пользу. А что делаете вы, люди? Высотки Хитерфилда наконец сменяются деревьями и крутыми склонами — понимаешь всю красоту и прелесть этого города, только оказываясь на его окраинах. Больше нет бесконечного потока лиц и голосов, шума машин и рекламных щитов. Больше ничего не мозолит глаза и не режет слух — долгожданный покой, долгожданная жизнь. Закрываешь глаза, погружаясь в окружающую вас зелень. Машина медленно выезжает из города в Хайтейн. — Еще час — и мы на месте. — Седрик облокачивается на спинку сидения, изредка посматривая на тебя. — Дорога не такая долгая. И вид приятный. — Смотришь на красивый профиль букиниста. Уголки его губ слегка приподняты. — Так куда мы едем? — в Элиас-таун. — У тебя там дом? — Да… Небольшая усадьба. Наследство, оставленное мне отцом. Моим родным отцом, а не Зейданом. — Седрик усмехается. — То, что по праву принадлежит мне. — Ты никогда не обращаешься к отцу Фобоса за помощью? — Никогда? Нет, было дело. Но стараюсь строить свою жизнь сам. — Это правильно… У тебя хорошо получается. — Да уж. Книжный магазин и лучший друг — кот. Вполне неплохое достижение. — А с кем ты оставил Наполеона? — С Фобосом. Он присмотрит сегодня за магазином и моим котом. — Думаешь, из него получится хорошая сиделка? — Едва сдерживаешь смех, вспоминая немного сумасшедший характер младшего брата Седрика. — Уверен, что нет. Но Наполеон очень умный кот, он бы и без Фобоса справился. — Не сомневаюсь. Переводишь взгляд на предстающие перед взором горы, снежные вершины которых постепенно сменяются зеленью густых лесов. Редко кто выезжает за город в середине марта — зимние холода все еще дают о себе знать, покрывая собою не только дальние склоны гор, но и шершавую кожу рук. Однако это Седрик, и если он делает то, что не делают другие, то это автоматически становится чем-то более интересным и прекрасным, чем могло бы кому-то показаться. Смотришь на сильные тонкие пальцы, сжимающие руль, и вспоминаешь их прикосновения на твоей спине. Седрик внимательно следит за дорогой, больше не переводя на тебя взгляда светло-голубых глаз. Оставшуюся дорогу вы едите в молчании, которое никому из вас не кажется обременительным. 11:34 — Приехали. Седрик останавливает машину у небольшого двухэтажного дома, который заметно обветшал за десятилетия. Но это не портит атмосферу загадочной субботы, напротив: так намного интереснее, намного таинственнее. Букинист отпирает дверь, и вы входите в дом. Помещение сразу же напоминает тебе логово Седрика в книжном магазине: два восточных ковра на стенах, множество различных картин и темная мебель. Вот только в отличие от логова букиниста в Хитерфилде, здесь очень светло благодаря больших размеров окнам. — А у тебя уютно. — Где тебе больше нравится — здесь или в книжном? — Седрик останавливается напротив тебя. — Наверное, здесь. Окна и дневной свет радуют глаз. И вокруг нас природа — что может быть лучше? — Ты. — Седрик осторожно касается твоих губ своими. Снова чувствуешь вкус ванили, какой некогда дарила вам с Мэттом одна сигарета на двоих. Отвечаешь на его нежный и совсем нетребовательный поцелуй. Отстраняешься. — Так чем мы тут займемся? — У нас примерно шесть часов. Для начала предлагаю немного передохнуть и перекусить, если ты проголодалась. — А потом? — Нетерпеливо заглядываешь в смеющиеся глаза букиниста. — Потом… сама увидишь! — Седрик притягивает тебя за талию и целует в лоб. Располагаетесь в гостиной за маленьким журнальным столиком, где местом для сидения вам служат небольшие темно-коричневые подушки. Мистера Хоффмана определенно тянет к Востоку, не правда ли? В этой смеси таинственного Востока и холодного Запада, что кроется в букинисте, есть одновременно что-то прекрасное и ужасающее. Но таков он, Седрик Хоффман — по крайней мере, та его часть, что лишь недавно открылась тебе. Трапеза проходит в молчании: запивая сэндвичи колой, ты то и дело переводишь взгляд с замысловатого интерьера дома на Седрика, и так по кругу. Просто не знаешь, что сейчас имеет большее право быть достойным твоего внимания. В конце концов, твой выбор останавливается на доме. Седрик, угадывая твое любопытство, после поедания последнего сэндвича любезно предлагает тебе осмотреть дом. Первый этаж, состоящий из кухни, ванной и двух комнат, включая внушительных размеров гостиную, в которой вы с удовольствием поглощали бутерброды с колой, ничем особенным тебя не удивил. Вторая комната представляла собою библиотеку, в которой хранились старые запылившиеся книги. Седрик показал тебе некоторые старинные издания и редкие произведения неизвестных авторов — непризнанных гениев, которые внесли в мир куда больше, чем это кажется недалеким критикам и пустословам. Кажется, Седрик сказал именно так. На одном из стеллажей была отделена целая полка Библии, Корану, Авесте, Ведам, Танах и прочей религиозной литературе. Полкой же ниже располагались антирелигиозные произведения: «Проклятие христианству», «Есть ли что-либо, более невероятное, чем бог?» и прочее. Трудно было сделать вывод, к какой из религий принадлежит Седрик, и принадлежит ли вообще. Такой колоритный список анти- и религиозной литературы мог говорить и о том, что Седрик к этой теме подходит лишь с научной точки зрения либо утоляет свое любопытство, как сторонний наблюдатель. Единственное, что заинтриговало тебя в уже ставшем родным первом этаже — дверь, которую Седрик не открыл, хоть и заметил, что твой взгляд упал именно на неё. Дверь, о которой букинист решил умолчать. Забавно, ведь у Седрика в запасе всегда есть двери, за которыми он хранит не просто остатки, а значительную часть своего полного секретов «Я». Такие двери ты видела и в логове букиниста в книжном. Из-за одной из таких дверей и появился Наполеон. И много чего еще могло бы появиться, будь ты немного настойчивее. Второй этаж удивил тебя своей простотой: никаких восточных ковров, подушек для сидения и прочей экзотики. Небольшой коридор, заканчивающийся окном, на полу возле которого стояло неизвестное тебе, но весьма красивое растение. Этот этаж состоял из трех комнат: две пустующие спальни и одна — Седрика. В комнате букиниста нет ничего особенного: широкая кровать, тумбочка, большое окно, журнальный столик в углу, два стула возле него, внушительных размеров шкаф у входа и копия «Подсолнухов» Ван Гога над кроватью. И вот сейчас, сидя на кровати Седрика, ты вновь внимательно изучаешь его красивый профиль: правильный греческий нос, тонкие губы, едва заметную морщинку на лбу… Букинист стоит у окна, смотря на дорогу, деревья и несколько соседних домов. — А кто живет по соседству? — откидываешься на кровать, изучая белоснежный потолок. Вспоминаешь небо на потолке твоей комнаты, которое Мэтт так и не дорисовал. — Брауны. — Седрик с неохотой произносит эту фамилию. — Хорошие люди? — Даже слишком. — Букинист усмехается и подходит к кровати, медленно обводя тебя взглядом. — Что-то с ними не так, правда? — Закрываешь глаза, смущаясь пристального взгляда Седрика. — Не буду спрашивать, с чего ты это взяла. — Конфликты? — Нет, напротив. Брауны — слишком хорошие люди. Албарн и Мирадель, малышка Элион… — Молодая семья… — Нет, Корнелия. — Седрик усмехается. — Им под пятьдесят, а малышке Элион уже восемнадцать. — И что же в них такого плохого? — Я же сказал — ничего. — Букинист садится на кровати возле тебя. — Что-то ты темнишь, Седрик. — Смотришь на ухмылку на его немного хмуром лице. — Возможно, и так. — Седрик тоже откидывается на кровати, вновь принимаясь за разглядывание тебя. На этот раз он останавливает свой взгляд на твоем. — Но они не стоят того, чтобы тратить на них наше драгоценное время. — Что ж, пусть будет так. У меня уже голова кружится от таинственности, которая вечно тебя сопровождает. — Делаешь глубокий вдох. В светло-голубых глазах Седрика появляется немой вопрос, но ты решаешь проигнорировать этот взгляд. — Итак, ты показал мне весь дом, что будем делать дальше? — С домом мы еще не закончили. Осталась еще одна комната на первом этаже. — Я думала, ты мне всё показал на первом этаже. — Наигранно приподнимаешь брови. — Ты ведь знаешь, что нет. — Губы Седрика искривляются в хитрой ухмылке. — Или ты думаешь, я не заметил, как ты поглядывала на ту дверь? — Так почему не показал мне ту комнату сразу? — Решил оставить самое интересное на конец. — Вот как… Или даже не собирался показывать её тебе, но поймав твой пристальный взгляд на двери, решил показать, чтобы не появлялось никаких непониманий, обид или сомнений. 13:19 Та самая загадочная дверь на первом этаже открывала вид лишь на ведущую вниз лестницу и непроглядную тьму. — Надо спуститься, выключатель внизу. — Седрик включил небольшой фонарик, который осветил лестницу. Итак, после того, как букинист наконец нажал на кнопку выключателя, твоему взору предстала та самая его коллекция кинжалов, которую он еще недавно обещал тебе показать. Седрик был прав, говоря, что напоследок оставил самое интересное. Казалось, ты теряла себя, когда взгляд перебегал от одного бесконечной красоты ножа на другой. Вот Седрик и открыл тебе еще одну часть себя — коллекционерство. — Я прежде не видела ничего подобного. — Дотрагиваешься до лезвия одного из кинжалов, не решаясь взять его в руки. — Рад, что смог удивить тебя. — Седрик довольно улыбается. — Вы, коллекционеры, странные люди. Уверена, ты до мельчайших подробностей помнишь историю каждого своего ножа. — Так и есть. А ты встречала еще коллекционеров? — С одним из них я жила. — Грустно улыбаешься. Ловишь на себе непонимающий взгляд Седрика. — Мэтт. Мой кузен… Он тоже своего рода коллекционер, только у него любовь к картам. Он собирает и хранит различные колоды еще с детства. Самые редкие и красивые. И фокус в том, что играть в карты он не особо-то и любит. Он просто коллекционирует, а некоторыми иногда показывает мне разные фокусы. Вернее, показывал… Мэтт уже давно не пополняет свою коллекцию. — Такое бывает. — Седрик одобрительно кивает. — Иногда эта коллекция кажется мне каким-то безумием, и, что самое ужасное, начинает душить меня. В такие моменты я тоже оставляю в покое это увлечение, лишь бы оно оставило в покое меня и дало шанс спокойно вздохнуть. Но, так или иначе, рано или поздно я к ней возвращаюсь. Она мне как жена, которую любишь, к которой привык, да и потерять боишься, которая в какой-то момент начинает душить меня изнутри, и каждый раз, грозясь уйти и мысленно веря в это, не решаюсь сделать и шага дальше. — Интересное сравнение. И знаешь, что еще более интересно? Любовь к коллекционерству передалась Мэтту от отца, как и тебе, Седрик. Иногда мне кажется, что в чем-то вы определенно похожи. — Ты сказала, что жила с ним… — Я с ним живу до сих пор. Родители Мэтта погибли в авиакатастрофе, еще когда мы были детьми. После этого мои родители взяли на себя опеку над ним. Мэтт уже взрослый парень, и состояния, оставшегося ему от родителей, хватило бы на то, чтобы съехать от нас и начать самостоятельную жизнь. Но он не хочет. Слишком привык к нам. — Или к тебе? — Седрик открывает ящик одного из столов и достает оттуда колоду карт. — Передай это ему от меня. — Как красиво… Можно открыть? — Седрик кивает, и ты достаешь карты из шершавой бумажной упаковки. — Таких у него еще не было. Я ведь знаю всю его коллекцию наизусть. — Мою тоже скоро запомнишь. — Букинист улыбается, облокачиваясь о стол. — Они, наверное, очень ценные. — Не можешь оторвать взгляда от карт, представляя, как же Мэтт обрадуется такому пополнению. — Да, у меня есть еще пара колод наподобие этой. Они действительно очень ценные и редкие, но мне не жаль поделиться этой редкостью с братом-коллекционером. — На мгновение Седрик останавливает взгляд на твоих губах, но тут же отводит глаза. — Эту колоду я выиграл в покер у одного итальянца в Бомбее. Признаться, он был глубоко опечален такой потерей, ведь коллекционерство карт было его жизнью. Мне тогда вдруг стало жаль его, и в голове пронеслась мысль отказаться от выигрыша. Но в итоге я решил, что если не возьму это сокровище, то обижу его еще больше. — Ты правильно сделал, ведь теперь эта колода пополнит коллекцию моего брата. — Собираешь карты обратно в упаковку, а Седрик продолжает свой рассказ. — О, это точно. Я выиграл у него эту колоду, сохранив при этом тот нож, что подарил тебе. Надиршах, 1744, именно его я тогда поставил на кон. Мы поклялись друг другу, что сыграем на самое ценное в нашей жизни. Забавно, ведь сейчас обе эти вещи оказались у тебя. — Какой-то рок. — Поднимаешь взгляд на Седрика, который начинает медленно ходить по комнате, не отводя взгляда от кинжалов, которых тут, как кажется, сотни. — Верно. — Букинист усмехается. — У судьбы в запасе всегда есть для нас пара сюрпризов. Сидя за игральным столом в Бомбее, я и подумать не мог, что через десять лет я вручу тебе мой кинжал и выигранные у итальянца карты. — Что тебя так связывало с Бомбеем? Почему ты там жил? Седрик останавливается, вероятно, чувствуя, как ты сверлишь его спину взглядом. Кажется, он так и застыл, словно изваяние, не собираясь больше пошевелиться или сказать хоть слово. Затянувшееся молчание медленно подступает к горлу, словно один из ножей в этом подвале. Наконец, Седрик оборачивается и медленно подходит к тебе. Останавливается в шаге от тебя и уверенно заглядывает в океан растерянности и любопытства, что ты так упорно пытаешься спрятать в своих глазах. — Я бежал в Индию от полиции Дрездена. — Как же. — Усмехаешься, принимая слова букиниста за неудачную шутку. — Это правда, Корнелия. — По взгляду Седрика понимаешь, что он вовсе не собирался шутить. В голове проносится ураган мыслей, который ты тут же спешишь отогнать. — Как так? — Кажется, это всё, что способно сейчас выдавить из себя пораженное сознание. — Я долго не решался говорить тебе об этом. Хотя бы вот из-за этой реакции. — Седрик усмехается и качает головой. — Но тебе нечего бояться, Корнелия. Да, я бежал в Индию, скрываясь от закона, и жил там несколько лет под вымышленным именем, занимаясь не очень хорошими и правильными делами, пока мой юный брат отчаянно пытался оправдать меня в глазах полиции Германии… — Седрик делает глубокий вздох, закрывая глаза, а на лице его играет немного устрашающая улыбка умалишенного. — И знаешь, ему это удалось. За шесть долгих лет, что я успешно скрывался в Бомбее, выкуривая скрученный в бумагу индийскими мальчишками гашиш, Фобосу удалось собрать доказательства моей невиновности и поучаствовать в поимке настоящего убийцы. — Убийцы? Опираешься о стол, пытаясь оставаться спокойной, но дрожь в голосе выдает тебя с поличным. Седрик прав, ведь бояться-то, по сути, нечего: он оправдан в глазах закона, и сейчас просто пересказывает тебе свою жизнь. Открывает тебе еще одну часть своего многогранного «Я». А что ты предлагаешь ему взамен? Взгляд, полный глупого страха, да дрожь в тихом голосе. Становится стыдно за себя, и ты выпрямляешься, делая шаг вперед к Седрику. Гладишь его по щеке, а в ответ он слабо и устало улыбается. Целуешь в потрескавшиеся от холода губы, вкладывая в этот поцелуй все нежные чувства, что испытываешь к этому мужчине. Когда же воздух грозится больше не поступать в легкие, неохотно отстраняешься от желанных губ. Кладешь голову на его грудь, слушая учащенное сердцебиение. — Мистер Хоффман, ваше сердце вот-вот выскочит из груди. Сохраняйте спокойствие. — Рядом с вами очень трудно сохранять спокойствие. — Седрик как-то нервно смеется и начинает медленно гладить тебя по спине, прижимая тебя к себе еще крепче. — Да, меня обвиняли в убийстве, Корнелия. — Его голос эхом отдается в твоей голове, ударяя по венам каждым словом, будто током. — Я окончил Дрезденский международный университет и пробился в журналисты DJC. Для меня это было огромным достижением, личным достижением — ведь добился я этого сам. Мои таланты в DJC высоко оценили, что очень льстило моему самолюбию. Поначалу даже не знали, в какой именно отдел направить меня — я был хорошим репортером, писал хорошие статьи, мог бы стать хорошим редактором. Всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Первые полгода я, по правде говоря, был не в восторге от своей работы — несмотря на то, что я работал в DJC, мое дело было довольно скучным. Я писал статьи на темы различных праздников всего мира и каких-либо интересных дней — день котов, левшей, матерей… спустя полгода, оценив мои старания, меня определили в другой отдел — теперь я писал статьи о бизнесе и политике. По правде сказать, это был весьма резкий скачок, но я был готов и к этому. В этой сфере мне также удалось добиться успеха, после чего я поднялся еще на ступень выше — теперь мне было поручено писать статьи о преступности. Признаться, криминал и всё, связанное с ним, никогда меня особо не привлекали. И что-то внутри меня упорно пыталось достучаться до моего сознания, всячески пытаясь заставить меня отказаться от этой работы. Но я не мог, таков был мой служебный долг. И я старался работать на совесть, что в итоге и погубило меня. — Седрик тяжело вздыхает, и ты немного отстраняешься, заглядывая в самую глубь его светло-голубых глаз, полных ледяной тоски. — Когда я писал статьи о преступлениях, мне приходилось становиться невольным следователем этих дел. Этим и ценилась моя работа: я не писал что попало, стараясь расследовать каждое дело до мельчайших подробностей. Но один раз мне не повезло. Я наступил на горло не тому человеку, припер к стене не того человека. Когда я интересовался делом одного убийства на окраинах Мюнхена, — а мне для расследования этого дела пришлось поехать из Дрездена в Мюнхен, — я напал на след настоящего преступника и вывел его на чистую воду. Полиция была мне так признательна, что даже вручила что-то вроде медали за раскрытие этого дела. В DJC же меня сделали редактором одного из изданий «Deutsch Nachrichten». Казалось, что жизнь удалась, а впереди меня ждет нечто еще более интересное и перспективное, ведь не каждый в двадцать три может добиться такого. Но жизнь приберегла для меня особый сюрприз. Брат убийцы, который так тщательно скрывал свои следы, но все же кое в чем допустил ошибку, стал точить на меня зуб. И его месть не состояла из незначительных угроз или мелких пакостей. Он даже не собирался меня убивать. Этот человек был так умен, что придумал кое-что поинтереснее: он подставил меня, выставив убийцей приезжей студентки из Технического Университета Дрездена. Знаешь, когда меня приговаривали к двадцати шести годам тюрьмы, я продолжал восхищаться гениальностью моего врага и силой его любви и мщения. Эта подстава была идеальна. Настолько идеальна, что Фобосу и нанятым им лучшим следователям и адвокатам Дрездена потребовались годы на то, чтобы оправдать меня и вывести на чистую воду настоящего преступника. — Может, мой вопрос покажется глупым, но зачем ты сбежал? Ведь ты был невиновен. Рано или поздно, тебя просто должны были оправдать. — Все совсем не так, Корнелия. — Седрик горько усмехается. — Я бежал вовсе не от тюремного заключения — я бежал от смерти, что ждала меня там. Знаешь, двадцать шесть лет в тюрьме не так страшны. Но приговорив меня к долгим годам тюрьмы, дрезденский суд на самом деле приговорил меня к скорейшей смерти. А смерти я тогда боялся. В тюрьме меня ждали люди тех братьев, чью дорогу я переступил своим чрезмерным старанием. Знаешь, во мне все еще жила вера в лучшее будущее, и тогда я решил сбежать. Я, конечно, знал, что Фобос попытается оправдать меня и сделает для этого всё возможное, но я также верно знал и то, что, возможно, проиграл дело раз и навсегда, и тогда Фобос понял бы, почему я сбежал. И я сбежал. Поначалу это казалось бессмысленным и невозможным, но мне помогали. На моем пути попадались разные люди с не самым лучшим прошлым, которые направлялись в ту же неизвестность, что и я, спасаясь от суровой реальности. И, в конце концов, судьба завела меня в Бомбей. — А как ты устроился в Бомбее? — О, это очень долгая история, но уже не такая печальная, и даже более захватывающая. Оставим её на потом, ладно? Я обязательно расскажу тебе обо всем. А сейчас… — Седрик берет тебя за руку и ведет к лестнице. — Предлагаю пройтись и насладиться природой Элиас-тауна. 14:43 Седрик привел тебя в открытое поле через лес. В последний раз ты была на природе, когда гостила у Фортуортов вместе с семьей. Луга, покрытые васильками и одуванчиками, так и звали утонуть в их чарующем цвете и количестве. Седрик уселся под тенью единственного дерева в округе — многовековый дуб приютил в своей тени вас, странников, попавших в этот прекрасный и забытый людьми мир несокрушимой природы. Хотя Седрик вряд ли был тут странником — его, наверное, узнавал каждый цветок, каждое дерево в густом лесу и даже дуновение холодного ветра, что ласкало твое лицо и игралось распущенными волосами букиниста. Сегодня ты сделала большой шаг в преодолении тайны души Седрика — вернее, этот он позволил тебе продвинуться настолько вперед. Тем не менее… Ничего больше не имеет значения — ни его многолетние бега, скитания и тайны, ни холод, некогда сквозивший во льде его прозрачных зрачков. Ничего — только вы. Здесь и сейчас. — Холодно. — Обвязываешь шарф вокруг шеи, чувствуя острые прикосновения ветра на коже. — Можем уйти, мы сидим тут довольно долго. Еще заболеешь. — Седрик поднимается на ноги, и ты следуешь его примеру. — Мне не хотелось бы уходить… Тут так… так неповторимо. Я не могу это описать. — И не надо. Седрик резко притягивает тебя к себе и впивается в твои губы своими. Дарит тебе поцелуй, который мгновенно согревает тело. И лезвие холодного ветра больше не страшно, ведь мистер Хоффман исступленно целует тебя в опухшие от укусов губы и шею. 15:49 — Этот чай привез для меня Фобос из Китая. — Седрик протягивает тебе чашку с горячим напитком и усаживается на подушку у столика в центре гостиной. — Твой брат тебя очень любит. — Делаешь глоток, чувствуя, как тело начинает согреваться после холода полей Элиас-тауна. — Я его тоже. — Седрик делает глоток, а его взгляд останавливается на твоих губах. И есть ли смысл вновь рассказывать о борьбе «оно» и «сверх-Я», что вечно мучает твое сознание? Рассказывать о том, как больно бороться с демонами внутри тебя и давящими на совесть ангелами, без приглашения спустившимися с небес и указывающими тебе, что делать. И если демоны — это зло, то почему они даруют большую свободу, чем крылатые создания с нимбами над головами? И ни подстрекающие демоны, ни суетливые ангелы никогда не смогут повлиять на твои чувства, что вызывает один лишь взгляд этого особенного мужчины, что так незаметно, но сокрушительно вошел в твою жизнь. Седрик останавливает взгляд на твоих губах уже не в первый раз за день, позволяя тебе прочесть его мысли и, возможно, сделать следующий ход. Но в борьбу вступает более мощная и действенная сила, чем животное «оно» и дерзкое «сверх-Я» — твое собственное Я, за которым и стоит выбор. Ты пытаешься разобраться с хаосом, что творится у тебя на душе, но останавливаешься — Я уже давно приняло решение… Мистер Хоффман вновь кусает твои мягкие губы, погружаясь в бесконечную страсть и поваливая тебя на холодный деревянный пол своего загородного дома. Снимает с тебя связанный Ирмой свитер и старые джинсы, оставляя в одном нижнем белье и носках с изображением пиццы. Позволяет тебе снять с него джемпер и клетчатую рубашку, ремень и плотные брюки. Позволяет гладить его израненную навеки спину. Целует тебя в шею и грудь, нетерпеливо снимая кружевной бюстгальтер и тонкие трусики. Снимает с себя свои. Гладит твою нежную кожу, покрывая поцелуями каждый сантиметр желанного тела. Целует твои манящие губы и входит — ты издаешь тихий стон, который вскоре срывается на крик. Двигается медленно, стараясь причинить тебе как можно меньше боли. Вновь целует в приоткрытые губы. Останавливается. 16:53 Открываешь глаза и обнаруживаешь, что все еще лежишь на полу в гостиной. Спящий Седрик обнимает тебя за талию. Непривычное ощущение наготы в присутствии мужчины заставляет почувствовать себя неуютно. Поднимаешься с пола и укутываешься в плед, которым было покрыто кресло у окна. Смотришь сверху вниз на голого Седрика и кровавое пятно на полу возле него. Он прекрасен. Так же прекрасен, как и первый секс, что подарил тебе сегодня. Неохотно отрываешь взгляд от Седрика и направляешься в ванную. Надо принять душ. Разбудить Седрика. Поехать домой. Но тело так мучительно ноет. Завернувшись после душа в полотенце, что висело на крючке в ванной, вспоминаешь, что оставила в подвале колоду карт, что Седрик подарил Мэтту. Спустившись вниз в кромешной тьме, нажимаешь на щелчок, и слабый свет озаряет помещение. Блуждаешь взглядом в поисках карт, но безуспешно. Открываешь подряд несколько ящиков, судорожно вспоминая, куда дела колоду перед тем, как покинула подвал. Но взгляд останавливается на содержимом одного из ящиков. Твое внимание привлекает фотография красивой блондинки с толстыми косами. Поначалу даже показалось, что это ты на фотографии. Вы так похожи. Губы, овал лица, волосы… Даже взгляд её темно-карих глаз чем-то напоминает твои лазурные глаза. Глупое сравнение, непростительное сходство. Читаешь надпись на обороте фотографии: Халинор. Что-то больно защемило в груди. Ты и бывшая возлюбленная Седрика так похожи… Под фотографией лежит завернутый вдвое пожелтевший листок. Неуверенно раскрываешь его, принимаясь за чтение. «Это темная сторона луны, или обратная сторона луны. Ваши работы меня приятно удивили, и мне хотелось бы при вас же разгадать последнюю загадку, о которой вы писали в двух предпоследних строчках. Игра на выживание проходит интересно. Вы обещали переслать мне фотографию Артура в обмен на мои догадки — я сам напросился на такие условия, знаю; я же заранее посылаю вам фото прекрасной Халинор, что сделал накануне. Она не знала, что на самом деле позирует для вас. Она слишком умна и красива, мистер Хоффман, я не перестаю восхищаться её силой и мужеством. И еще: она скучает по вас, но никогда в этом не признается.

Ваш верный друг, Господин Никто.»

Складываешь листок и кладешь его вместе с фотографией на место. Медленно задвигаешь ящик, задумываясь о письме и вложенном в него смысле. Оглядываешься по сторонам и замечаешь, что колода, за которой ты сюда и пришла, лежит под одним из кинжалов, потому ты и не смогла сразу её заметить. Берешь колоду и выключаешь свет, поднимаясь в темноте по невысокой лестнице и новым тайнам. В гостиной тебя уже ждет Седрик, застегивающий рубашку на последнюю пуговицу. — Где ты была? — Седрик обеспокоенно оглядывает тебя с головы до ног. — В душе, потом спустилась за картами. — Показываешь колоду. — Ты прекрасна. — Подходит к тебе и нежно целует в лоб. «Я прекрасна лишь потому, что прекрасна она.» — Нам пора в путь. — Отстраняешься от Седрика и поднимаешь с пола одежду. Игнорируешь его непонимающий взгляд. 17:57 Дорогу до Хитерфилда вы едите в напряженном молчании. К неприятному чувству, что поселилось в твоей душе после того, как ты увидела фотографию Халинор, прибавилось еще и чувство голода. Седрик, услышав, как урчит твой живот, лишь молча передает тебе сумку с бутербродами. Смотришь на его напряженное лицо: наверное, он сейчас думает о том, что сделал что-то не так. Что ты разочарована. А ведь в чем-то ты действительно разочарована. — Извини, если я сделал что-то не так за этот день. — Букинист переводит на тебя взгляд светло-голубых глаз. — Нет, Седрик… Этот день был незабываемым. Спасибо за всё. — Но что тогда с тобой? Почему ты такая? — Я… Я обещаю объяснить тебе это. Только не сейчас. — Седрик выезжает на дорогу, ведущую к вашему дому. — Не подъезжай к дому, я сойду здесь. Не хочу, чтобы дома видели, как кто-то меня подвозит. — В этом нет ничего такого. — Седрик останавливает машину. — Не хочу лишних вопросов. — Осторожно целуешь его в щеку и выходишь из машины. Мистер Хоффман смотрит тебе в след, смутно догадываясь, почему изменилось твое настроение. Ему в голову внезапно приходит мысль о том, что ты, должно быть, увидела в подвале то, что тебе не следовало бы видеть. Ведь ты была там одна, без него. Поэтому-то он поначалу и не хотел показывать тебе это место: многое ты могла понять совсем не так. Но это были лишь догадки мистера Хоффмана, который даже не подозревал, насколько он близок к истине. Из оцепенения его вывел телефонный звонок. — Алло. Седрик отвечает на звонок, упуская из виду тебя, когда ты скрылась в темноте вечернего Хитерфилда в одном из переулков, допуская этим непоправимую ошибку, которую позже не сможет себе простить. Закончив телефонный разговор, он проезжает по дороге, ведущей к твоему дому, но тебя не видно. Наверно, ты уже поднимаешься на лифте домой, с некоторой грустью вспоминая сегодняшний день, думает он. Но как же он ошибается. Проезжая по обратной дороге мимо одного из переулков, Седрик не замечает, что в одном из темных углов валяется твоя сумка и выпавшая из неё колода карт, выигранная им в Бомбее у сумасшедшего итальянца. Он не знает, что тебя больше нет.