The Dark Side of The Moon

«Он даже слишком хорош для нашего грешного мира, и его следовало бы вежливо препроводить в другой.» Этель Лилиан Войнич, «Овод»

— Так… Я смотрю, пока меня тут не было, над тобой неплохо поиздевались, сестренка. — Мэтт поднимается по стремянке с кистью в руках. — Передай мне краски. — Что ты хочешь этим сказать? — Бросаешь на брата раздраженный взгляд и передаешь ему синие краски. — То, что ты очень наивная. — Мэтт проводит кистью по потолку, вырисовывая новую линию, новую жизнь, новое чувство. — Передай еще оранжевые. И вон те, розовые, на подоконнике. — Забирает у тебя краски и смахивает волосы со лба. — В письме Рапунцель пообещала объяснить тебе причину своего отъезда и вообще свое поведение. Так? — Как-то так… Надо перечитать письмо. — Вспомни еще кое-что. Тот день, когда ты впервые заговорила с ним. Вернее, он с тобой. Ты мне рассказывала, помнишь? Мое кольцо, благодаря которому всё и завертелось. — Да, я помню, Мэтт. — Следишь за движением его рук. — Плохо помнишь! — Мэтт закрашивает оранжевое пятно на синем фоне розовым. — Он тогда упомянул о матери. Сказал, что у неё тоже день рождения. А при последней встрече вдруг заявил, что она умерла, когда ему было десять. — Одиннадцать. И что в этом такого? Если его мать умерла, это не значит, что у неё больше нет дня рождения. — Устало вздыхаешь и подходишь ближе к стремянке. Мэтт смотрит на тебя сверху вниз не менее усталым взглядом. — Мэтт, я думала об этом. Он, вероятно, шел на кладбище, если только эти цветы предназначались его матери. И дорога к Эстернскому кладбищу проходит как раз через нашу улицу. Многое совпадает. Я просто… Просто решила не закидывать его своими вопросами. Да и это у меня плохо получилось. — Допустим, допустим… Но ты ничего толком не смогла узнать от него. — Мэтт откладывает кисть и спускается со стремянки. — Я бы так не сказала. — Целуешь его в щеку и крепко обнимаешь. Чувствуешь его дыхание на своей шее. — Я узнала кое-что не менее загадочное о нем. Например, то, что он жил в Бомбее. И то, каким он умеет быть. Совсем другим… Он умеет смеяться от души, шутить и… Он умеет быть молодым. — А молодым быть совсем нелегко. — Мэтт отстраняется и снимает запачканную краской майку. Смотришь на его обнаженную спину и вспоминаешь шрамы на спине Седрика. — Теперь твоя очередь рассказывать. — Подходишь к брату и обнимаешь его со спины. — Я очень глупый, Корнелия. — Мэтт тяжело вздыхает. — Не понимаю, зачем я туда поехал. — Ты просто не можешь успокоиться. Пытаешься чего-то добиться, но сам не знаешь чего. — Эти девять дней, проведенные в Бернси, многое изменили в моем представлении о ней. — Ты выпускаешь Мэтта из крепких объятий, и он садится на клеенчатую бумагу, которой покрыл всю твою комнату. Присаживаешься рядом, вдыхая запах красок. Над вами простирается искусственное небо. — Она окончила Бернси и осталась там преподавать философию. Очень на неё похоже. Говорят, она была лучшей ученицей на своем факультете. — Откуда ты узнал об этом? — Представился студентом из Хэлевея, ведущим исследование по учебным заведениям. Сказал, что Бернси меня привлек не только особой методикой преподавания, но и особыми учителями, которые преподают здесь. Упомянул о Нериссе, ведь сейчас она стала… писательницей. — Мэтт усмехается. — Попросил рассказать её историю. Но они лишь скривили рты и попросили меня поспрашивать о чем-нибудь другом или убраться куда подальше. — Странно… — Да, меня это тоже очень удивило. И заинтриговало. Я понял, что от «высших кругов» мне ничего не добиться, и решил побеседовать с преподавателями, которые просто встречались мне на пути в коридорах. Все они куда-то торопились, не желая тратить на меня свое время. И тогда последняя моя надежда возлагалась на уборщиц. — Уборщиц? — Да. Самые добрые люди в этом паршивом месте. Они угостили меня китайским чаем и рассказали даже больше, чем я ожидал. Больше, чем хотел. — Мэтт поднимает глаза к небу. — В Бернси Нерисса проработала всего два года, после чего её со скандалом вышвырнули оттуда. — Я даже догадываюсь, за что… — Сексуальные отношения с одним из студентов третьего курса. — Она больна. — Да, её, судя по всему, очень тянет на таких сопляков, как я. — Мэтт качает головой и горько улыбается. — В Бернси она пользовалась большой популярностью — молодая, красивая, умная. Но недоступная. Каждый второй студент пытался затащить в постель молодую учительницу, но она была избирательна. Никого к себе не подпускала. Её уважали и ненавидели. Но в один прекрасный день — воистину прекрасный, Корнелия! — в сети появился двухминутный ролик с её участием. Домашнее видео, в котором она скакала на одном из своих учеников. Конечно, не распространиться это не могло. Позор обрушился на её красивую голову. И знаешь, самое интересное то, что этот счастливчик — если его можно так назвать — оказался самым непримечательным парнем в училище: типичный американский ботаник. Слишком худой, слишком умный, слишком тихий. Слишком большие очки. — Не по этому ведь судить человека. — Знаю, знаю… Но ты ведь понимаешь, о чем я? — Да, Мэтт. Она отдалась самому, казалось бы, обычному парню, а не какому-то там супер-мега-красавчику. — Что-то вроде того. — Мэтт усмехается. — Её очень хотели посадить, но не получилось. Парню было двадцать, в связи с несовершеннолетним её не обвинить. Но из школы, конечно же, выгнали — самым неприятным способом. После позора Нерисса поторопилась покинуть сам город и переехала в Хитерфилд. — А что с тем парнем? — Сказали, что после её увольнения он сам бросил университет, хотя в этом не было никакой необходимости. Никто его гнать не собирался. Но он не мог оставить всё так и поехал за ней. — Бедняга… — Очень похоже на меня, правда? Что у них произошло в Хитерфилде, никто не знал. Но спустя пару месяцев он вернулся в родной город. А в училище так и не вернулся. Его звали обратно — он был у них одним из лучших студентов, выигрывал множество олимпиад, получал стипендию отличника, даже возглавлял какой-то проект по физике. Неважно… Он также вернулся с неудачей, как и я. Устроился работать в магазин бытовой техники. И работает там до сих пор. — Ты нашел его? — Конечно. — Мэтт довольно улыбается, вот только в его карих глазах не сложно прочесть тупую боль. — И единственное, что он мне сказал: «В какой-то момент мы все проигрываем.» Потом он захлопнул передо мной дверь мастерской и больше её не открывал. Я мысленно поставил свечу за этого человека — знаешь, просто за то, что он существует. Когда смотришь в глаза тому, кто испытал то же, что и ты, и был когда-то таким же глупцом, невольно начинаешь этого человека любить. И я благодарен ему за то, что он со мной не поговорил. Мне достаточно было того, что я успел узнать. — И теперь ты успокоишься? — Кладешь голову на плечо брата и медленно гладишь его по руке. — Непременно. — Мэтт целует тебя в щеку и поднимается с пола. — Я за кофе. Будешь? — Да, но только в твоей комнате. Я уже задыхаюсь от запаха красок. Поднимаешь глаза к небу на потолке. На мгновение растворяешься в смешанных рукой молодого художника красках, которыми он пытался выразить свое непонимание этого мира. На секунду становится грустно оттого, что у тебя нет даже сотой части этого таланта — умения выражать то, что съедает тебя изнутри, такими невообразимыми способами. Ты не умеешь рисовать, не умеешь петь или играть на гитаре, не умеешь писать стихи — так куда же тебе девать все невысказанные слова и душащие ночами мысли? Во что тебе воплощать сумасшедшие сны, неуверенно переходящие в реальность? Остается лишь сотворить из себя копилку, которая когда-нибудь да заполнится. Которую придется разбить, чтобы вытащить из неё всю собравшуюся за долгое время мелочь — копейки счастья, негодования, веры, ненависти, непонимания, отчуждения. А потом… Потом весь этот хаос нужно будет превратить в нечто единое — ценное, материальное, эстетичное. Но кто превратит прогнившие чувства в красивую реальность? Кто согласится на такую невыгодную сделку? Один лишь бог. Переводишь взгляд на вечерний Хитерфилд, вид на который открывает шикорое окно твоей комнаты. Огни высоток сливаются с темнотой переполненных людьми кварталов. И темнота эта, кажется, принадлежит не столько страдающим кварталам, сколько людям, что заполонили старые улицы города. Мэтт, возможно, в чем-то и прав в отношении Седрика. Он не всё перед тобой раскрыл — да он ровным счетом ничего не раскрыл. Но он не за этим тебя звал, не за этим ты шла к нему в неизвестность. Седрик был прав, говоря, что для таких разговоров необходима особенная близость. Та близость, которой ты только учишься, которую вы только начали испытывать в его логове. И она куда дороже слов или историй — дороже прошлого или настоящего, что течет темной кровью в прозрачных венах. В прошлый раз Седрик подарил тебе куда больше, чем просто историю своей жизни — он впустил тебя в свою обитель, в свой дом, что тщательно скрывал ото всех. Он открыл тебе часть своей души в виде украшенных картинами стен, деревянных дверей и мягкого дивана. В виде черного кота и невысокого потолка. В виде персидского ножа. С острым лезвием кинжала сравнятся лишь холодные глаза его обладателя. Но порезаться о них не так страшно, как о то, что безжалостно прольет твою кровь — легко и необратимо. Смотря на холодное оружие, что вручил тебе Седрик в том самом свертке к концу свидания, невольно начинаешь понимать, что светло-голубые глаза букиниста не так опасны, как острие этого ножа. И что физическая боль куда хуже душевной. И это единственная истина, — здесь и сейчас — которую ты можешь принять, смотря на подарок книжного психа. Пожалуй, Седрику есть что сказать своим подарком. Угроза? В таком случае, букинист обладает довольно неординарной способностью угрожать — у него не только дышать получается красиво, но даже пугать он умеет до нелепого эстетично. Предостережение? Если тебя ждет воплощение персидской ярости на фоне морального разложения и нервных срывов — не страшно. Главное не порезаться. Задергиваешь шторы, вспоминая надежно спрятанный в тайнике брата кинжал, и выходишь из небесного царства, в которое превратил твою комнату Мэтт. — Тебе следовало бы принять душ после работы, художник. Запах красок просто впитался в тебя, как мы теперь будем так спать? Ты, может, к этому и привык, но я - нет. — Отпиваешь кофе с молоком, приготовленный тебе Мэттом, и смотришь на плакат Джаггера за спиной брата. — Нам не придется так спать, Корнелия. — Мэтт тяжело вздыхает. — Ты видела свою маму? — Что? — Непонимающе смотришь на брата. — Она вся на нервах из-за того, что мы спим вместе. В одной комнате. — Мэтт отводит взгляд к окну. - Её, наверно, можно понять. Дома много комнат, а ты спишь у меня. — Это проблема? — Возмущенно откладываешь чашку. — Не для меня. — Мэтт выдерживает твой взгляд. — Только без истерик, ладно? — Я соскучилась, Мэтт! — Поднимаешься с кресла и присаживаешься на кровати рядом с братом. — Ты ведь не гонишь меня? — Мне незачем гнать тебя! — Мэтт раздраженно разводит руки в сторону. - Это, в конце концов, твой дом, а не мой. — Не говори так, глупый. — Гладишь брата по щеке. — Это наш дом. — Корнелия… Лучше нам разойтись хотя бы по разным кроватям. Мне неприятен этот взгляд Элизабет… Я не хочу вызывать в ней такие эмоции. Те, кто видят в нас нечто большее, чем брата и сестру, конечно, ошибаются. И на это можно наплевать, когда эти люди — Вилл или еще кто-то. Но если это Элизабет, надо пойти на компромисс. — Если ты так считаешь… Я останусь в соседней комнате. Она давно для меня готова. — Вот и славно. — Не славно. — В душе закипает гнев на мать, но ты стараешься не сорваться на Мэтте, который, как и ты, стал жертвой глупого обвинения. Он всего лишь предпринял какие-то действия. — Спать захотелось… Пойду в свою новую комнату. Твоя новая комната чем-то похожа на комнату Мэтта: темные обои, высокий светлый потолок и большая кровать напротив двери. На прикроватной тумбочке стоит старый светильник Лилиан в форме кенгуру. Здесь пусто и неуютно. Скорей бы Мэтт закончил небо на потолке твоей комнаты. Ложишься на мягкую постель и медленно погружаешься в сон, пытаясь побороть гнев и негодование. Завтра наступит новый день, который, возможно, принесет тебе нечто большее, чем обида и разочарование. День в университете проходит как всегда спокойно. Ловишь себя на том, что на парах неумело рисуешь глаза на полях тетрадей. Ответы искать больше негде, так может собственные творения смогут прояснить этот мрак в душе? Но можно ли назвать творением два косых, непонятно кому принадлежащих глáза? После занятий решаешь забежать ненадолго к Седрику. Думаешь, что это постепенно становится привычкой — в книжном рядом с загадочным букинистом тебе намного уютнее, чем дома, где каждый напряжен и погружен в свои проблемы. — Добрый день, мисс Хейл. — Из-за одного из стеллажей появляется Фобос, на лице которого играет нахальная улыбка. Он переводит взгляд с тебя на одного из покупателей. — С вас восемь долларов. «Ye Olde Book Shop» так и кишит покупателями. Сейчас магазин похож на муравейник — каждый копошится в поисках нужной книги. Вот они — книжные черви. — Пришла новая партия. — Перед тобой появляется Седрик с огромной коробкой в руках. — Грегори, Мойес, Исигуро. Еще новые пособия для экзаменов в ВУЗы. Работы по горло. — Да уж, книги разбирать — не ножи раздаривать. — Фобос проходит мимо вас и подходит к кассе. Седрик ставит коробку на стол в центре зала и толкает Фобоса в бок с лукавой улыбкой на лице. — Не слушай его, Корнелия. — Смотрит на Фобоса с непонятным торжеством в глазах. — Он почему-то очень дорожит моей коллекцией кинжалов. — А вы бы задумались, мисс Хейл, не с целью ли отомстить мне он вручил вам нож. — Фобос бросает на тебя многозначительный взгляд. — Может, я могу помочь вам чем-нибудь? — Пропускаешь мимо ушей намеки Фобоса. — Нет. — Седрик мгновенно мрачнеет. — Да. — В глазах Фобоса появляется загадочный огонек. — Сама напросилась. — Седрик поднимает руки в сдающемся жесте. — Пойдем со мной. Вы проходите немного вглубь к одному из стеллажей с пустыми полками. Седрик показывает тебе, в каком порядке надо расставлять книги, одновременно не мешая покупателям выбирать что-то из нового, если их оно заинтересует. А их обязательно заинтересует. Если будут спрашивать о чем-то, чего ты не знаешь, зови одного из братьев-букинистов. После этого стеллажа переходи к соседнему, рядом с которым тебя ожидает еще несколько коробок с книгами. Смотришь в спину удаляющемуся Седрику. Вспоминаешь, каким он предстал перед тобой два дня назад в своем логове — полуобнаженным, с огромными шрамами на белоснежной спине. Сегодня он, похоже, в хорошем настроении, как и его брат. Сегодня они очень похожи: одинаково собранные волосы, одинаковая улыбка, почти одинаковый взгляд. Седрик потешается над Фобосом, который, судя по всему, негодует из-за его щедрого подарка. Неужели Седрик вручил тебе кинжал лишь для того, чтобы потешиться над братом? Неужели сам подарок в отношении тебя не несет никакого смысла? Делаешь глубокий вдох и ставишь на место последнюю книгу. В магазине осталось всего несколько посетителей, а на часах уже девять вечера. Достаешь из сумки телефон, поставленный на беззвучный режим. Ты совсем забыла о доме. О маме. О Мэтте. Три пропущенных от брата, четыре от мамы и один с незнакомого номера. Отправляешь сообщение на номер матери: «Всё в порядке, приду позже. Говорить не могу.» Да, за это придется отвечать головной болью. Шумом в ушах. Возможно, таблетками. И стоило бы переживать за предстоящий скандал, но какой в этом толк? Легче наплевать на всё и бросить проклятый телефон обратно в сумку. — Надиршах, 1744. — Фобос подходит к тебе и собирает с пола пустые коробки от книг. — Выполнен персидскими мастерами. Ручная работа. Рукоять из кости оленя. Ножны из резного дерева. Гравировка восточного орнамента. Уникальный клинок. — Вы хотите, чтобы я вернула его Седрику? — Нет, ни в коем случае… Отныне он потерян навсегда. Седрик его обратно не примет. — Тогда зачем вы говорите мне всё это? — Разве тебе неинтересно? — Фобос надменно улыбается. — История этого ножа хранит в себе тысячи тайн, некоторые из которых известны нам не понаслышке — они нам принадлежат. — Скрывается за стеллажами и возвращается спустя минуту. — Мне интересно. Вы будете так добры, что поведаете мне их? — Почему бы и нет? — Фобос качает головой, закусывая нижнюю губу. — Знаешь, что мне интересно больше всего? — Нет. — Он подарил этот нож тебе. Наплевать на меня или на пачку банкнот, которые предлагали ему в Гоа. Фишка в том, что он не отдал его Халинор, которая буквально умоляла его вручить ей этот кинжал. — Халинор? — Любовь всей его жизни. Не удивлюсь, если он не рассказывал тебе о ней. — Рассказывал. — Вот как? — Фобос закатывает глаза. — И что же он рассказывал? — Вы итак знаете. — Нервничаешь от пристального взгляда Фобоса. — Сомневаюсь, что ты знаешь всё то, что знаю я. — Возможно. Так что с кинжалом? — Халинор очень хотела заполучить это оружие. Она была весьма экстентрична. Да и такие люди, как она, больные любовной лихорадкой, вечно желают чего-то, не подлежащего здравому смыслу. Какая, к черту, нормальная женщина захочет хранить нож, которым изуродовали её любовника? — Любовника? — У вас с Седриком был секс? — Фобос оценивающе смотрит на тебя с головы до ног. — Что? — Поражаешься не столько наглости Фобоса, которую невольно начала воспринимать как нечто само собой разумеющееся, сколько резкому переходу от одной темы к другой. — Ты не видела его спину? — Вот вы о чем. Видела. Эти шрамы… — Да, Халинор очень хотелось получить то, что на всю жизнь оставило это уродство на спине моего брата. — Но они не были любовниками. — Твои слова прозвучали скорее как вопрос. — Они жили вместе, он был безнадежно влюблен в неё, разве это не дает нам права назвать их любовниками? Или, по-твоему, секс в данном случае является неотъемлемым признаком? Халинор было достаточно осознания того, что этот идиот отдаст за неё жизнь и предаст память лучшего друга, чтобы считать его своим любовником… Скажем так, ментальным любовником. — Кто это с ним так? — Садишься на деревянный табурет у стеллажа. Фобос следует твоему примеру. — Это очень занятная и долгая история. — У меня есть время. — Увы, у меня его мало. — Время на что? — Из-за стеллажа позади Фобоса появляется Седрик. — Я рассказывал мисс Хейл о восточном клинке, что ты безрассудно вручил ей накануне. — Фобос встает с табурета и скрывается за стеллажом. Слышишь его медленные беззаботные шаги. Как странно, но даже то, как он ходит, многое может о нем сказать — о его эксцентричности, которую он приписывал Халинор, беззаботности, с которой он открывал сокровенные тайны брата, прямолинейности, с которой он смотрел в твои глаза… — И что же он рассказал? — Седрик устало вздыхает и занимает место Фобоса на табурете напротив тебя. — Рассказал, откуда у тебя шрамы. — О Бэйле? — М-м… Он всего лишь сказал, что они оставлены тем ножом, что ты мне подарил. Кто такой Бэйл? — Тот, кто этим ножом орудовал. Но Фобос прав: это действительно очень долгая история, Корнелия. Уже поздно. — Седрик встает с табурета и протягивает тебе руку. Встаешь и невольно погружаешься в стеклянный взгляд голубых глаз, которые заполнились непонятной пустотой. «В глазах у людей не пустота, — сказал когда-то отец, — У них в глазах огромные незажившие раны — настолько огромные, что кажутся нам бесконечной пропастью.» И вот эти раны Седрика медленно, но верно раскрываются перед тобой. — Он сказал, что ты не согласился отдать нож Халинор, но вручил его мне. — Неудивительно. — Вы пришли в центр зала и Седрик подошел к столу, как всегда заваленному книгами. — Что неудивительно? — То, что он сказал про Халинор. Его это так гложет. — А что насчет того, что нож получила я, а не она? — А разве требуются объяснения? — Седрик подходит к тебе с книгой в руках. — Это тебе. — «Овод». — Забираешь книгу. — Да, будет над чем подумать. — Седрик оглядывается. — Куда он пропал? — Никуда. — Из-за стеллажа у стены выходит Фобос с коробкой книг в руках. — Неплохо поработали сегодня. Но это еще не конец. — Устремляет взор к тебе. — Спасибо за помощь, мисс Хейл. И не воспринимайте мои слова слишком серьезно — я всего лишь коллекционер до мозга костей. — Всё в порядке. — Улыбаешься сначала Фобосу, затем Седрику. Смотришь на настенные часы — десять вечера. — А теперь мне пора. — Я провожу тебя. — Седрик надевает вишневое пальто и смотрит на Фобоса, который копается в коробке. — Скоро вернусь. Можешь не разбирать, оставь на завтра. — Мне тут итак нечем заняться. Отвлекусь хотя бы на это. — Фобос поднимает на вас взгляд. — До свидания, мисс Хейл. — До свидания, мистер Хоффман. — Эсканор. — Фобос улыбается. — Моя фамилия Эсканор. Вы с Седриком выходите из магазина, и Фобос меняет табличку с «Открыто» на «Закрыто». Седрик больше не выглядит таким веселым, на его лице появилась печаль, вызванная, возможно, тяжелыми воспоминаниями, связаными с его шрамами. — Эсканор? — Смотришь в бесконечность голубых глаз. Седрик слабо улыбается и берет тебя за руку. — Мы братья, но отцы у рас разные. Моя мать вышла замуж за Зейдана — отца Фобоса — спустя два года после смерти моего отца. Он погиб в авиакатастрофе, когда летел в Эмираты. — Седрик устремляет взгляд на огни высоток. — Мне очень жаль… — Отца я почти не помню. В память о нем мне остались фотографии и персидский нож. — Тот самый нож? — Нет-нет… Белый нож «Кэмбуджия». Изготовлен вручную из рогов горных баранов и нержавеющей стали около века назад. Довольно уникальная вещь, видела бы ты его форму. Впрочем, покажу тебе в следующий раз. Один иранец, друг моего отца, подарил ему этот кинжал, изготовленный его дедом. С него и началась моя любовь к ножам. Я, конечно, не отъявленный коллекционер, как Фобос, который хватается за всё редкое или антикварное. Меня привлекают только ножи. — Было бы интересно посмотреть на твою коллекцию. — Теперь мы знаем, чем займемся в следующий раз. — Седрик усмехается. — А зачем Фобос приехал к тебе? Чтобы работать? — Нет, что ты! — Букинист смеется. — У него свои цели. Фобос работает в компании отца, и этим летом Зейдан откроет в Хитерфилде новый филиал. Знакомых у Фобоса тут нет — только я. Вот мы и проводим дни вместе. — Вот как. Всё проще, чем я думала. Ведь появление Фобоса казалось таким… загадочным. — Да, он умеет казаться загадочным. — Только казаться? — Усмехаешься, вспоминая манеры и многозначительные взгляды Фобоса. — Не только. — Седрик растягивает слова, задумываясь над чем-то. Оставшуюся дорогу до дома вы проходите молча. Возвращаться домой совсем не хочется — ничего хорошего тебя там не ждет. Еще несколько шагов — и вы окажетесь у твоего здания. Как не хочется прощаться… Единственное, в чем ты сейчас нуждаешься больше всего — слушать. Слушать его ровный голос, рассказы о себе и семье. Кажется, можно бесконечно слушать мелодию его слов — закрыть глаза и вслушиваться в каждый звук, который хранит в себе своего обладателя. Седрик останавливается и берет тебя за руку, нежно поглаживая её большим пальцем. Прикасается своими обветренными губами к твоей щеке. — Ты мне сегодня очень помогла. — Это было… увлекательно. — Фобос бы с тобой не согласился. — Букинист усмехается. — В субботу хочу выбраться за город. Не составишь мне компанию? — Я была бы не против. А куда именно? — Пусть это будет сюрприз — позволь мне тебя удивить. — Я только и делаю, что позволяю удивлять себя. — Это плохо? — Седрик смеется. — Наоборот, глупый! — Толкаешь Седрика в плечо и вспоминаешь о Мэтте, которому всегда посвящалось такое обращение: и слово «глупый», и легкий удар по плечу. — Свяжемся до субботы. — Седрик протягивает тебе карточку. — Тут номер моего мобильного. Позвони мне на днях. — Наконец-то! — Забираешь у него карточку. — Вернулись в двадцать первый век. Теперь буду звонить тебе, прежде вем заявляться в магазин. — Если честно, мне твои визиты без предупреждения очень нравятся. — Спасибо. — Обнимаешь Седрика, и вы замираете так на несколько секунд. Заставляешь себя оторваться от желанного тела и скрываешься за углом. Тебя ждут дома, чтобы подвести итог необычному вечеру.