Boom.
7 августа 2016 г., 12:51
"Счастливой мошкою летаю, Живу ли я, Иль умираю." Уильям Блейк «Песни невинности и опыта / Songs of Innocence and of Experience»
Этот день им запомнился навсегда.***
Седрик небрежно перебирал бумаги, пытаясь найти вырванные из блокнота листы с планом, хотя итак знал всё наизусть. Просто очень хотелось занять себя чем-то, ему казалось, что безделие непременно убивает и делает человека слабее, а ему надо было запастись силами на вечер. Нервно отшвырнув скомканные листы, Седрик вышел из книжного и достал из кармана пачку любимого красного «Malboro». Сегодня будет лунное затмение. Халинор всегда любила мечтать о темной стороне луны, которой не существует, как и не существовало никогда её с Седриком любви, а он и Амир весело смеялись и запивали приготовленную ею стряпню колой с виски. Всё было очень неуместно в том доме в Бомбее, когда двое мужчин по-своему сходили с ума по одной женщине, и Седрик прекрасно это понимал, но ничего не мог с собой поделать. Халинор любила смотреть на дым, и ради неё Седрик готов был дымить часы напролет, не испытывая ни капли жалости к своим легким. Амир обнимал их, благодаря Аллаха за то, что тот подарил ему такую прекрасную жену и такого верного брата. Тогда что-то больно кололо в сердце, но Седрик всячески старался заткнуть эту боль. Точно так же он пытался заглушить свой страх теперь, когда наступил день встречи с Корнелией, а голову занимали мысли о той, чье имя с годами превратилось в пыль. Седрик тушит сигарету об асфальт и медленно повторяет её имя. Корнелия. Корнелия. Корнелия…***
Фобос устал спорить с Аннэт. Около получаса он гневно требовал, чтобы она принесла ему сигареты, даже умудрился сползти с кровати, но у упрямой пожилой дамы хватило сил на то, чтобы вернуть его на место. Конечно, ему нужно было выкурить целую пачку, чтобы перестать думать о Седрике. А ночью ему снилась Элион. Так странно было видеть сны, Фобос попытался вспомнить, когда в последний раз к нему приходили ночные видения, и мысли унесли его в далекое прошлое. Элион смеялась, протянув к нему руки, и щурилась от солнечного света. Она звала его в лес, но ветер заглушал её слова, Фобосу оставалось лишь угадывать их по движению губ. Он так и не успел прикоснуться к её рукам — сон оборвался, и наступило утро. Фобос вспомнил, с чего началась эта страсть использовать и бросать. Её звали Аманда, они познакомились в баре, когда ему едва стукнуло семнадцать, а ей на тот момент, кажется, было двадцать. Они учились в одном университете, но никогда не общались, совсем не обращали друг на друга внимания. Аманда всегда красила губы в алый цвет. У неё были неестественно большие лазурные глаза и тонкие брови, длинные золотистые волосы и худые ноги. Корнелия очень напоминала ему Аманду, даже увидев её впервые, Фобосу подумалось, не Аманда ли стоит напротив брата и ошарашенно смотрит на него. Фобосу очень хотелось её трахнуть. В ту ночь он выследил её в баре, присел, угостил алкогольным коктейлем. Но Аманда не была пьяна, она отдалась ему, потому что они оба этого хотели. По крайней мере, так думал Фобос. Значит, всё закончится на Элион? Фобос тяжело вздохнул и попросил Аннэт хотя бы принести ему телефон.***
Мэтт поправил пиджак и поцеловал Корнелию в щеку. В субботу она всячески пыталась уговорить его отвезти её к озеру Хемингтон, чтобы хоть на полчаса увидеться с Седриком. Мэтт отказал. Корнелия проплакала всю ночь, клялась, что больше и словом с ним не обмолвится, что он ей не брат вовсе и даже не пытается её понять. Мэттью молча выслушивал упреки в свой адрес и гладил Корнелию по непривычно коротким волосам. Они были прямые, как прежде, только кончики вились. Мэтт скучал по её прежней прическе, но на самом деле ей и так очень шло. В конце концов, это всего лишь волосы, отрастут со времем. Мэттью позвали на собеседование в строительную фирму. Кто захочет нанимать парня без образования, который, по сути, и делать-то ничего не умеет? Гарольд прекрасно знал ответ на этот вопрос и попросил знакомого из банка помочь ему устроить куда-нибудь непутевого племянника. Мэтт достаточно отдохнул, пора браться за дело. Элизабэт отговорила мужа устраивать Мэттью к себе в банк, он, понимаете ли, слишком ненадежен для такого дела, лучше подобрать ему работу полегче, но, конечно, престижную. Мэтт согласился не раздумывая, но даже не предполагал, что его так скоро позовут на собеседование, итог которого заранее всем был известен. Гарольд сказал, он будет отвечать за доставку груза. Нудно — первое, что пронеслось в мыслях у Мэттью. По дороге в офис он увидел Седрика. Мэтт проходил неподалеку от «Ye Olde Book Shop», Рапунцель курила сигарету, кажется, не замечая никого вокруг. Интересно, проклинал ли Седрик Мэтта за то, что тот не позволил им с Корнелией встретиться? На самом деле Мэтт чувствовал, что не прав, но он поклялся себе никогда больше не рисковать её жизнью. Его занимали мысли о Нериссе. Что с ними случилось там, в Нью Йорке? Во что превратилось то безумие, которое Мэтт слепо принимал за любовь? Наверное, это и была любовь, верного определения ей нет, но теперь это чувство смешалось с дикой ненавистью. Он разоврвал бы все её фотографии, но у него не было ни одной. Он сжег бы все письма, но она никогда не писала ему их. Он возненавидел бы Pink Floyd, но зеленоглазая ведьма не стоила того, чтобы открекаться от своего бога. Мир тесен. Она была избирательна. Ребенок от Фобоса? Мэтт и представить не мог, что они знакомы.***
Корнелия закрыла за Мэттом дверь и облегченно вздохнула. Папа говорил, что знакомство с фирмой займет весь день, после они поужинают вместе с Джейсоном, просил Элизабет не ждать их раньше девяти. Корнелия хорошо выбрала день. Рик обещал, что придумает, как избавиться от мамы, Лилиан и бабушки — главной проблемой был Мэтт, но Гарольд, сам того не понимая, помог им решить её. Ей было душно. Обещали грозу, ветер врывался в дом через открытые окна, а она чувствовала, как пылали щеки и потели ладони. Проходя мимо зеркала, старалась в него не заглядывать. Фортуорт её успокаивал, говорил, что сейчас хирургия способна на многое. Разве Корнелия не слышала о пересадке кожи? Нет. Корнелия не слышала ничего, кроме шума в легких. Она не хотела показывать Седрику свое лицо, не говоря уже о теле, но понимала, что бежать некуда. Надо научиться жить вот так, посмотреть на его лицо, прочесть что-нибудь в его глазах. Снять с него маску, если он решит ею воспользоваться. К вечеру Фортуорт вошел в её комнату, довольно улыбаясь. Сказал, чтобы она немедленно собиралась, такси уже ждет внизу, всё готово. О родных можно было не беспокоиться, Лилиан Рик заплатил сорок долларов за молчание, а бабушке и Элизабет подсыпал снотворное в чай. Корнелии очень хотелось разорвать Рика на кусочки, но имела ли она на это право? Она ведь сама попросила его о помощи, а каждый помогает, как может. Солнце уже скрывалось за горизонтом, когда такси проносилось по центральной улице Вирджинии. Корнелия смотрела на маяк, затаив дыхание, и поплотнее укутулась в темный плащ. На стекла падали тяжелые капли дождя — то были слезы, что она так усердно держала в себе. Фортуорт коснулся её руки и слабо улыбнулся. Прогремел гром.***
Седрик медленно ходил вокруг маяка, уставившись на стрелку серебряных часов. Солнце уже село, волны с шумом ударялись о скалы Вирджинии. Она обещала быть в назначенном месте к закату. Он оглянулся вокруг, с удовольствием отмечая, как хорошо Мактиннен справляется с возложенной на него миссией: ничего у маяка не говорило о присутствии полицейской бригады. Седрик закурил очередную сигарету, когда уже темное небо прорезала молния. Корнелия опаздывала. Тяжело будет держаться непринужденно. Интересно, где сейчас Лудмор? Наблюдает за ним, скрывшись от полицейских и заряжая пистолет с победной улыбкой, или читает газету, попивая горячий чай, в тысячах километров от них? Седрик понимал, что вся затея держится на инициативе брата, но он слишком привык рассчитывать на Фобоса, чтобы придумать что-нибудь поумнее. Наконец, у маяка появилась она. Двигалась она медленно, будто кто-то заставлял её идти вперед, угрожая проткнуть спину острым мячом. На ней был черный плащ, едва доходивший ей до колен, а лицо полностью скрывал огромный капюшон. Седрик смотрел, как она шагает по лужам, и слушал звук соприкосновения её кроссовок с мокрой землей. Он улыбнулся и протянул ей руку — спустя несколько секунд она вложила в неё свою. На тыльной стороне ладони красовались следы от порезов — Седрик понял, почему на ней этот странный плащ. Он понял, что она в своем письме имела ввиду под словом «страшно». — Корнелия… — Он притянул её к себе и заключил в объятия. Захотел снять с неё капюшон, но она тут же схватила его за руку. — Ты боишься, Седрик? — Её голос дрожал. — Чего я должен бояться? Ведь ты теперь рядом. Я никому больше не позволю тебя обидеть. — Одного раза было достаточно. — Она усмехнулась. — Я пришла, чтобы показать, в кого меня превратили. Я теперь другая. — Я знаю. — И ты не боишься? — Только себя. — Тем лучше. Но прежде, чем я сниму капюшон, я хочу сказать тебе, что стала убийцей. Я убила Ворона. — Ворона? — Того, кто сделал со мной вот это. С этими словами Корнелия откинула капюшон.***
Порой мы слишком много ищем в словах, не отдавая себе отчета в том, что на самом деле они — лишь пустые звуки. Буква выстраивается за буквой, словно солдаты, образуя ряд и маршируя — только без всякой дисциплины. Мы не всегда умеем продумывать каждый шаг. Нас ранят случайно брошенные фразы, ранят и колкие, словно шипы, замечания, и мы бродим в этом хаосе, позволяя себе кучу оплошностей. Например, забываем о глазах. О том, как они могут смеяться, когда на щеках еще не высохли слезы, о том, как они плачут, оставаясь совершенно сухими, как скрывают всякую боль за маской безразличия, как теряются в страхе от того, что предстало их взору. Когда Корнелия открыла Седрику свое лицо, она пыталась уловить каждый его вдох и выдох, переводила взгляд с широко распахнутых стеклянных глаз к скривившимся губам, пока не заметила, как из уголков его губ медленно стекала кровь. Это действительно очень забавно. Выстрел по Седрику пришелся с очередным раскатом грома и последующим ударом молнии. Его гримасу она приняла за ужас от увиденного, но на самом деле у Седрика под ребрами засела пуля. Она едва успела поддержать его, когда он упал на колени, делая глубокий вдох. Из укрытий вышли полицейские, тело Седрика отнесли к машине скорой помощи, а Корнелия обессиленно наблюдала за бушующим морем, пытаясь разглядеть того, кого оно так надежно скрывало. Что это с ними происходит? Откуда эти люди? Неужели этой встречей она подписала Седрику смертный приговор? Через несколько минут появился агент Мактиннен. Он усадил Корнелию в машину, уверяя, что всё под контролем. Она назвала его идиотом, украсила его бледные щеки следами от пощечин и потребовала отвезти её к Седрику. Мактиннен будто не слышал её, заперев дверь машины и наказав полицейским доставить мисс Хейл до отделения, к агенту Медине. Корнелия била по стеклу, наблюдая, как за машиной, в которой её увозили прочь от места преступления, бежит Фортуорт.***
— Агент Медина, в отделение доставено письмо, адресованное вам. — Полицейский вручил Марии корверт, когда та перевела на него удивленный взгляд. — И еще кое-что, — Медина бросила на служащего вопросительный взгляд, на ходу открывая конверт, — Агент Мактиннен сообщил, что скоро сюда привезут Корнелию Хейл. Медина лишь покачала головой, в которой пронеслась одна мысль: «Провалился!» Когда Джоэль появился на пороге кабинета, заявив, что собирается провести операцию по поимке преступника, покушавшегося на жизнь юной Хейл, Медина лишь попросила его не поддаваться уговорам младшего Эсканора. В конце концов, это они тут следователи, а не какой-то избалованный бизнесмен. Это чревато последствиями, говорила она, но Джоэль отказывался её слушать, его не пугали даже угрозы донести обо всем руководству. Что ж, пусть будет так, подумала тогда Медина. Но как глупы были они оба! Она дала волю Мактиннену, и что из этого вышло? — Скоро узнаем! — Она скомкала конверт и прицелилась им в мусорное ведро. Промахнулась. — К черту! Погрузившись в размышления, она, кажется, совсем позабыла о письме. Единственный, кто писал ей письма, это брат из Филадельфии, но на каждом он указывал её домашний адрес. Что за глупость посылать письма ей на работу? Устало вздохнув, она погрузилась в чтение. «Мария Медина, Вы, верно, слышали о том, какое у вас красивое имя, и не раз. Не побоюсь предстать перед вами банальным: ваше имя прекрасно и безгрешно. Почему я пишу именно вам? У вас в полиции работают такие олухи, что даже мне стыдно за этот курятник. Я нашел вас единственной здравомыслящей женщиной в этой норе, и должен вас заверить: вам там не место. Сегодня, когда очередная вспышка молнии озарит Вирджинию, я нажму на курок. Кто станет моей жертвой, я пока не знаю, всё зависит от того, в кого будет удобнее прицелиться. Но вы ждите! Ждите, когда к вам привезут одного из голубков, пока тело второго будет истекать кровью. Я знал обо всем заранее. Их великий план — самое дерьмовое дерьмо из всего, о чем я когда-либо слышал. А вы знаете? Вас окружают предатели. Страшно представить, сколько палок засунут в задницу вашему напарнику. Дикий промах! Даже не могу подобрать подходящих слов. Это еще не случилось, но мне уже так смешно. Верно, это вино так действует на мой разум. Передайте Мактиннену и Эсканору, что я их поимел и получил от этого огромное удовольствие. С наилучшими пожеланиями, Джоннатан Лудмор.»***
Фобос разбил оконное стекло, бросив в него пепельницу, чтобы как-то успокоиться. Аннэт причитала, уверяя, что он сумасшедший. Неизвестность душила его. Мактиннен должен был позвонить, но телефон молчал. На звонки от Фобоса он не отвечал, телефон Седрика был выключен, а номера Корнелии у него просто-напросто не было. Наконец, телефон на прикроватной тумбочке завибрировал. — Мактиннен, где тебя черти носят?! После краткого описания событий Джоэль молчал в трубку, боясь перевести дыхание: он ждал вспышки. Фобос должен был метать молнии, проклинать весь свет и обещать прикончить каждого из отделения. Но этого не случилось. Фобос молчал и через несколько секунд положил трубку. Седрик… — Аннэт, неси сюда инвалидное кресло! — Но у вас его нет… — Мне плевать, достань его хоть из-под земли! Мой брат умирает. Один звонок отцу — и всё решено. Через двадцать минут перед подъездом появился черный лексус и грузовой автомобиль. Полчаса — и Фобос уже в центральной больнице. Зейдан нервно теребил рукава пиджака, уверяя сына в том, что больше никакие счета не оплатит: он предупреждал Седрика, чтобы тот завязывал со своими играми и больше не впутывал в эту грязь Фобоса. Но всё напрасно! Фобос устало махнул рукой, сообщая отцу, что накопленных им средств хватит на операцию и лечение Седрика: только бы он выжил. Фобос не отрывал взгляда от двери, за которой колдовали над телом его брата. Ему не врилось, что это конец. Ссылаясь на незаконченные на работе дела, Зейдан оставил сына одного. Фобос лишь криво улыбнулся: как же, работа в такой час. Его не оставляла в покое боль от ножевых ранений, но страх за то, что творится в соседней палате, кое-как эту боль заглушал. Из раздумий его вывел хриплый женский голос и запах сигарет, которых ему сейчас так не хватало: — Фобос? — Халинор… Дай закурить.
