Каннабис

             -Ну а Органди Лупило?       -Мёртв. Отравление тяжёлыми металлами.       -Это как?       -Три меча в брюхо.       Т. Пратчетт "Интересные времена"

      Каждая сова утром способна на убийство. Увы, сие есть грустная правда жизни. И я не являюсь счастливым исключением. Вообще никто не является счастливым исключением, кроме встающих в обед.       Судя по мерзости солнечного света, до обеда оставалось ещё полдня. Что-что, а ранние лучи солнца отличимы от обеденных особенной пакостностью. Но гордость ещё не проснулась, можно, пользуясь отсутствием будильника, уткнуться мордой в подушку, подушку к коленям и сверху одеялом. Да, это и есть удовольствие.       Довольно посопев в гнезде я резко ускользнул обратно в сон. Снились мне какие-то странные люди, которых почему-то следовало знать родителям, дикие дома, ломанная архитектура, пробежки по стенам, кровь, много крови.       В общем, вполне обычный сон, из разряда тех, о которых вспоминаешь с замиранием сердца, полный неописуемого, неконтролируемого восторга. Потому что наличие таких снов — это знак, что твоё воображение, подсознание и что-там-творится в мозгу настолько хороши, что создают столь прекрасные в своём несовершенстве миры. И глядя на них остаётся лишь блаженно зарыться в тёплый кокон, впитывая его глубже в себя.       И да, от таких снов вдвойне трудно просыпаться. Понимание только-только начало приходить вместе со странными людьми в зелёных жилетах, о чём-то разговаривающих с родителями, когда одеяло покинуло мою голову, открывая доступ света к лицу. Тут же меня бесцеремонно начали тормошить, вытаскивая на свет белый бесчеловечным дёрганьем за пятку и щекоткой. Отбиться не удалось, пришлось капитулировать и открывать глаза.       Ноги с задержкой коснулись деревянного пола, а на меня смотрела незнакомая блондинка. То есть совсем, вообще не знакомая. Да и обстановка не навевала воспоминаний — какая-то комната, вытянутая, как платяной шкаф, но светлая и с обилием явно цельнодеревянной, дорогой мебели. Окно явно на восход, ни малейшего намёка на комп или ноутбук. И вообще никаких воспоминаний о том, что это и как сюда занесло. Женщина оставалась всё такой же незнакомой, комната чужой, а взгляд был направлен снизу вверх, хотя пол был вроде бы под ногами. А ещё меня гладили по голове и что-то ворковали. Меня.       Попытка вспомнить, обдумать, провести ассоциации провалилась. При попытке воспользоваться мозгом, тщательно игнорируя ввинчивающуюся в уши болтовню, меж ушей скаканул натуральный разряд. Мантра «я-не-буду-плакать» не помогла. Это было больно. Больно-больно-больно!       Колени повстречались с полом а из глаз ниагарой полились слёзы, нос потёк краном и вокруг стало совсем холодно. Дрожь не прекращалась, и, кажется, у меня пошли судроги. Чьи-то руки попытались меня оторвать от пола, но от попытки смены места закружилась голова и, кажется, меня вырвало, после чего рот уже не захотел закрываться. Ор, вой, попытка звуком описать, как же мне плохо вот прямо сейчас и раскалывающаяся голова.       Не похмелье, что вы. Мигрень, взрыв, кусок вибрирующего крошащегося радия, засевший меж ушей, телепортированный в порыве ненависти лично ко мне. И я не могу это остановить. Не могу заставить тело прекратить дёргаться, разжать пальцы, высморкаться, сплюнуть комок в горле, вытереть залитое лицо. И трясёт. И с каждой секундой всё хуже, всё страшнее, что вот оно, всё вот так и кончится, меня сейчас сведёт в пароксизме чего-бы-это-ни-было и не выпустит.       Хотя, честно говоря, если бы в этот момент пришла смерть, плохо бы не было. У, обидно подыхать в рвоте и соплях, но, скажем так, бывает. Ничего с этим не поделаешь. Но, несмотря на всё моё сопротивление, выражаемое надорванным криком, меня сдвинули с места. Вестибулярный аппарат сдох, был похоронен в жарком тропическом климате, через неделю его откопали и сунули в меня. Речь, разговоры, перед глазами попробовали замелькать какие-то картинки, но при мелькнувшем над головой небе стало особенно плохо. Тело прекратило пытаться сжаться в мелкий вибрирующий комок и начало раскрываться, сходясь в мерзостной дрожи группами мышц. Предсказать, какая будет следующей? Было бы слишком оптимистично. Контроль? Умер ещё в начале. Рот наполнился чем-то объёмным, что полезло из меня. Кажется, оно шипело и мне стало особенно страшно. Закрыть глаза не удавалось, вспомнить молитву, закричать что-то связное?       Больно-больно-больно.       Пожалуйста, пусть оно кончится, пожалуйста, ну пожалуйста!       В горле першило, глаза закатились, но сознание всё никак не отключалось. Было жарко, холодно, тепло, мягко, душно, воздуха не хватало и он же насильно лез в глаза и уши.       А потом всё прекратилось.       По ощущениям мне оторвали конечности, проломили череп в области затылка и засунули трубку в рот. Собственно, ещё никогда благодарность не была почти материальна. Измученное сознание рубильником выкинули в темноту.       

***

             На этот раз снов не было. Не было чудес, не было нежелания вставать. Было странно. Не больно, а словно хорошенечко отбили. Вроде и неприятно, но и не больно. Не усталость, но отупение. Потолок был белым.       На осознание и обдумывание этого факта у меня ушло прилично времени. Сил шевелиться не было, даже голову повернуть никак. Воспоминаний не было. Думать тоже было никак.       Всё вокруг было никаким, даже светлый потолок. Оставалось только смотреть.       Через некоторое время глаза закрылись и меня опять не стало.       Следующий раз ничем не отличался от предыдущего. Тот же потолок, то же ощущение, но теперь добавился звук. Кто-то догадался подключить аудиоразъём и тишины белого шума предыдущего момента уже не было. Общие звуки были фоновыми, но на этот раз они были. Это не могло не радовать. Да и кроме потолка на этот раз обнаружилась светленькая ширма и нечто вроде тумбочки и стула. Окна не было. Вообще ничего не было, кроме лёгкого шторма. Но тут-то хоть понятно — это всё голова.       Глаза закрылись на этот раз позже, но толковых мыслей, людей и понимания происходящего так и не пришло.       А потом было утро.       Любая, на выбор, конечность — на этот раз было утро. И где-то был вредный солнечный свет и уютное одеяло. На мне же было что-то тонкое и непонятное, неприятно болела поясница, внутри сосал лёгкий голод и чёткая необходимость облегчится. Впрочем, судя по состоянию остального организма, делать это придётся прямо в кровать.       Были бы силы, было бы стыдно.       Потолок, родименький. Не напоминай мне о сантехнике и я не прекращу на тебя смотреть. И вспоминать.       Смутно помнилась боль, какие-то рывки, трясучка, мелкая, неконтролируемая. Помню, как сначала рвало, потом било припадком, а под конец, когда орать уже не получалось, по саднящей глотке что-то текло, то ли вверх, то ли вниз. И трудно дышать. И блаженная тишина.       По сравнению с тогдашним адом моё текущее состояние — это просто верх удачливости и наслаждения. Я лежу, чувствую постель, слышу, и, кажется, могу шевелить пальцами. Да, точно могу. Шевелю. Чуть-чуть. Вместе и по очереди. Большим, правым безымянным, ленивым. Для интереса стоило сделать это и ногами.       Результат спорный. Пошевелить вроде удалось, но вот выполнили ли ноги эту команду, не понятно — передо мной только мелкие пальчики, из-за сухости и плавающих кругов в глазах видимые нечётко. И возвышенность, которая, по идее, является моими ногами. Оставалось только моргать, шевелить пальцами и пытаться открыть рот, что получалось никак.       В прошлый раз это закончилось рвотой и явно сорванным голосом. Сейчас чуть выше ключиц при попытке издать звук мышцы сводило хорошо знакомым спазмом. Позвать кого-либо, чьи пелёнки, кажется, сейчас будут испачканы, не получится.       Полежать. И ещё полежать. И ещё. Ничего не меняется, делать не хочется, а что хочется — не можется. В голове ни единой связной мысли, от чего мог бы быть тот жуткий приступ. И что это вообще было. И не приснилось ли мне то, что было перед этим — какая-то женщина, мужчина со странной причёской, на зависть всем панкам, другой мужчина в жилете из моего сна, попытавшийся меня перевернуть кверху задом, мельтешение.       Если приснилось, то бывает, если нет, то торговцам органами придётся поплакать над негодным ливером, и, в процессе стенаний о зря потраченных усилиях, мне непременно всё объяснят. Шучу? Шучу. Потому что скулить от страха не получается, а плакать, кажется, уже нечем.       В тот момент, когда готовность жалобно кряхтеть с целью донести до мира отчаянье, и в качестве жеста его же, переросла в попытку это сделать, послышался шум дверей. Я верую, что это были двери и ко мне таки пришли!       Какой-то явно доктор, маска, белый балахон, спрятанные волосы и уже знакомая женщина. Не приснилось, жаль. Была бы возможность, не только взгляд, но и уши на них были бы направлены, разговор-то шёл явно обо мне.       -… что-то с мозгом, мы понять никак не могли. То есть все спецэффекты были побочными признаками, если говорить простым языком, под влиянием внутренней энергии в мозгу начались пока слабообъяснимые с научной точки зрения процессы, от чего тончайшая и нежнейшая часть тела была травмирована, микроразрывы, которые чакрой же тут же попытались залечиться, но уже с созданием грубых спаек, которые убивали не менее верно…       Женщина комкала непонятный кусок ткани в руке и всхлипывала не переставая. Невооружённым взглядом видно, что эта действительно шокирующая информация её пугала не на шутку. Как и меня, ведь, судя по всему, именно о моей голове речь и шла. От этого факта под сердцем резко засосало.       — Так теперь…       — Не волнуйтесь, Мебуки-сан, мы убрали уже созданные спайки и не допустили появления новых. Да и от травмирования СЦЧ девочка не пострадает, гармонизация потоков прошла успешно…       — А разум, Тэмотсу-сан…       — Нет, что вы, на развитии это никак не отразится…       Раньше было страшно? Забудьте. Вот теперь стало страшно, когда я наконец-то осознал угрозу стать овощем, куском не думающего мяса, потерять когнитивные функции мозга, способность к высшей логической деятельности.       Блядь.       И тут говорят, что это миновало. Так, небрежно, между делом. Сука. Живой человек, личность, разговор идёт обо мне, разве не понятно? Чуть не убило тупое тело, не превратило сознание в калейдоскоп цветных картинок и осколков, не рассыпалось стекольной пудрой, не стало овощем. А ведь всем всё равно. Меня не стало бы, и не заметили. Ведь туша существовала бы, а потом её похоронили бы, и ни до кого не дошло бы, что смерть моя была не там, а в странной, похожей на вытянутый шкаф комнате, где личность и память ещё были собой. А потом без причины распались. Всё. Финита ля комедия.       От этих новостей часть разговора прошла мимо меня. Не виню, не сожалею. Просто смотрю на этого эскулапа наконец-то осмысленным взглядом.       — О, кто тут у нас проснулся? Охаё, Сакура-чан, ну и заставила ты маму поволноваться, а нас побегать. Нет-нет, не дёргайся, не своди на нет труд трёх ирьёнинов! Вот видите, она уже пришла в себя, но ненадолго. Сакура-чан, ты же хорошая девочка, ты же поспишь, пока головка не заживёт? Ну и спи, спи…       Глаза действительно смыкались. Есть или в туалет меньше не хотелось, поэтому, пару раз моргнув, окончательно выключаться по совету доктора было рано. Тот, судя по всему, просто показав Мебуки-сан моё тело, уже повлёк ту обратно на выход, не давая той задержаться, чтобы всласть повыть и рассказать над моим телом полную драмы историю моего сюда попадания       — Пойдёмте, Мебуки-сан, видите, всё в порядке. Навестить Сакуру-чан можно будет уже завтра, сегодня у неё несколько осмотров и присмотр, а вас уже заждался Ваш муж. Нехорошо заставлять Харуно-сан ждать, правда же? — гипнотически вёл речь Тэмотсу, когда до меня дошло.       Харуно. Сакура-чан. Чакра. СЦЧ. Но спать уже хотелось неимоверно, усталость накатывала волнами и накрывала цунами. Жаль, что ничего более из их речи извлечь мне не удалось. Жаль, не удалось привлечь внимание к моей деликатной проблеме.       Кажется, я всё-таки испачкаю им пелёнки.       

***

             Вопреки подозрениям, простыни остались чистыми, или силой утки, или их уже успели поменять после моего отключения, потому что в туалет так мучительно уже не хотелось. Кушать тоже, в голове царил лёгкий туман, и шевелиться получалось.       Выбравшись из-под одеяла, медленно и безумно осторожно — не хватало ещё навернутся и травмировать и так калеченный организм, кровать была мной покинута. Ума не хвататься за ширмы мне хватило, они прогнозируемо оказались на колёсиках, стул и так уверенности не внушал, тумбочка была в противоположной стороне, оставалась лишь кровать. Большая, деревянная, устойчивая. Всё, что оставалось — цепляться за неё. И на подгибающихся конечностях, стараясь не задумываться о том, зачем я вообще двигаюсь, я тихонечко ползу к стене. Потому что стена это опора. Зачем мне опора, куда я иду, что делаю, что последнее помню — упорно не вспоминаю. Потому что голова это чаша, огромная, каменная, покрытая мхом и вековыми трещинами, полная воды и весящая больше, чем остальное тело. И надо донести, не расплескать, не опрокинуть.       От кровати до стены было шага три, и то, они скорее были преодолены в падении, нежели пройдены. Но мы ведь не гордые, да? Мы упрёмся в стеночку и ме-е-е-е-е-е-едленно развернёмся. О, палата. Точно палата. Ещё три кровати, с этого ракурса явно видно, что типа «кушетка больничная», окно с какими-то странными рамами, две тумбочки, два стула и ни намёка на дверь.       Двигаться к окну было бесполезно, зачем мне окно, доделать то, что не сделало тело само по себе, убиться в падении разве, поэтому путь мой лёг в противоположную сторону. Логика. Там было несколько панелей, отличающихся по цвету от светлых стен этой комнаты. Более подробно рассмотреть не получалось, несмотря на сухость глаз, изображение не было чётко-зернистым, а расплывалось, словно мой недавний слезоразлив продолжался.       А вот это было зря. Вспоминать о слезах-соплях не стоило, тут же накатило непреодолимое желание повторить истерику. Жалость, непонимание, больно-пожалейте-меня-кто-нибудь. Колени весьма неиллюзорно задрожали, да и общее состояние…       А я не плакса. Не плакса, сказано, и идти, ладно, медленно ползти легче, чем стоять. А двигаться легче, чем думать. Вот оно, доказательство того, что действовать мозгами труднее, чем мышцами. Ожидаемо, сие знание ничем мне не поможет.       Панели оказались и правда дверьми, и ближайшая привела в нечто вроде санитарного узла. Горшок, умывальник в столе, какие-то приборы, стакан.       И главное, зеркало. По самому нижнему краю которого было отражение. Моё отражение.       Смех, как и слёзы чуть раньше, удержать не удалось. Лбом в зеркало больничного закутка с чайничком уткнулась мелкая розововолосая девчонка Харуно Сакура. Реально мелкая, лет пять, видимо, палата детская, раз всё более-менее как раз. Разводы слёз на щеках, характерная пухлость мелких детей, зелёные глаза. Как она есть, героиня одного из популярнейших анимулек.       Есть один очевидный момент. Я не маленькая девочка и зовут меня не Сакура Харуно-чан.       В груди стало горячо. Точнее, на ней. Секунд десять перед моими глазами была перепачканная в свежей крови рубашка бледно-зелёного цвета, похожая на распространённую пижаму и сидящая словно второй месяц из неё не вылезаю. На неё капелью лился юшкой нос.       И мир опять схлопнулся, под мой истерический смех, к счастью, не имеющий свидетелей.       

***

      Сакура Харуно. Доброе утро. И прочие эвфемизмы, описывающие глубину и вонючесть ситуации. Кто я? Это помню. Откуда, привычки, особенности, события в наличии в памяти вроде есть, ровно как и головная боль, но это уже приелось настолько, что уже почти не замечаешь. Точно помню что всё началось с того злополучного утра, когда меня будила блондинка. Мебуки Харуно-сан, да, приятно познакомиться.       От этого вопрос, какого же пушистого зверя вместо её дочери, умнички Сакуры-чан проснулось то, что проснулось, и почему было так плохо, понятнее не стал. Да, при попытке вспомнить, что же последнее я помню из своей жизни о себе, как о себе, перед глазами поплыло.       Нет, я так не играю. Попробую задуматься, разложить по полочкам и меня опять вырубит, вот уже в носу свербит. Если вспомнить, что при травмах мозга носовое кровотечение свидетельствует о том что что-то не так, то лучше пока не копаться в этом. Лучше порадоваться, что в туалет не хочется, потому что в том санузле унитаза не обнаружено. Искать под кроватью горшок не хочется — шанс навернутся с кровати больной головой вниз весьма велик. А выползти куда-то за пределы десятка шагов этой палаты выше моих сил. Нет уж, лучше для начала как минимум попробовать сесть.       Две подушки, что были на кровати, весьма удобно образовали спинку, на которой было замечательно полулежать, особенно после того, как от элементарнейшего «повернуться, взять подушку, переложить подушку» холодным потом покрылась не то что спина, но, кажется, даже внутренности. После такого пустякового усилия вообще непонятно, как в прошлый раз удалось доковылять до зеркала. Видимо, на чистом адреналине и отсутствии инстинкта самосохранения.       Розовые волосы, зелёные глаза. Экзотическая мелочь с перспективой отсутствия сисек, печатью-звездой во лбу и двумя истеричками. Ладно, чтобы избежать очередного слезоразлива вспоминаем, что есть такая штука как омегаверс, Евангелион, Атака Титанов, Клеймор и ряд других не радующих вариантов. Плакать перехотелось, захотелось схватиться за волосы и побить ногами в кроватку, учитывая, что до Женевской конвенции тут не доживут никогда, и даже если окажется, что всё идёт ровно по канону — кровища и трупы ждут и жаждут, и шанс, что я окажусь среди этих самых тел и жертв, не то что бы велик, он, учитывая, что я не Сакура, стремится к положительной бесконечности.       Отлично, я таки плачу. Вспоминаем омегаверс. Отпустило ровно до состояния, когда мозгом пользоваться можно, но слёзы текут. Какое-то время их даже удавалось вытирать, самозабвенно предаваясь недостойному занятию. Думать при этом, с какого перепуга, я, в целом вроде флегматичный и выдержанный человек, только и делаю, что предаюсь неконструктивным эмоциям, не получается. То есть да, просто сижу и плачу. И слёзы вытираю.       По внутренним ощущениям, делаю я это с четверть часа, до тех пор, пока почти перестаю чувствовать своё лицо. Сколько там стадий осознания, пять? Не застрять бы.       Потому что вокруг та же палата без ощутимых запахов, тяжёлая, тяжелее тела, голова, стянутая кожа на щеках, забитый нос и тянущее ощущение. Ну и да, истеричные моменты «Сакура Харуно», и никак не остановиться.       К моему счастью, ко мне всё-таки кто-то зашёл. Маска, шапка, двумя пятнами глаза. Врач. Как же хорошо, что они тут есть. Как же хорошо, что я всё ещё тут, что чувствую руки-ноги и даже местами могу связно думать. Проблемы с построением логических цепочек есть. Не более двух-трёх звеньев, потом начинает раскалываться голова и слёзы текут быстрее. Откуда в этом тельце столько воды, кто бы сказал?       — Сакура-чан? Тебе больно? — увидев мои слёзы, мужчина тут же оказался рядом. Похож или нет он на того, кто приходил с Мебуки и как его звали, вспомнить не удалось. Ирьёнин и ирьёнин, я их второй раз в жизни вижу. Но между тем «больно» оказывается открытием.       Я не истеричка. Просто телу реально больно.       Попробовав пару раз открыть рот что бы сказать «да», мысли натыкаются на резонный вопрос — а на каком языке я это «да» говорить-то буду? Поэтому с щелчком схлопнув челюсть, просто киваю. И да, горло тоже болит.       После судорог должны болеть те мышцы, что сводило в приступе. Что логично, я тут не первый день, и ноют совсем все мышцы, потому что било меня ровно как по учебнику анатомии, и это состояние стало привычным, вот и игнорировалось сознанием. А подсознание умнее меня, оно тут же послало знак, что не всё в порядке, и надо устранить источник раздражения. Убрать руку из огня, вытащить гвоздь из ноги, расслабить зажатое. Бедное подсознание, анализирующее сигналы тела, не знало, что поможет тут только время. Ему теперь страдать вместе со мной.       Ирьёнин в это время ощупывал мою голову, крутил её из стороны в сторону. Так и хотелось зашипеть, чтобы эта скотина была аккуратнее, не расплескала. Но высказать своё неудовольствие не удалось — меня подхватили и ровно так же, как голову, ощупали всё остальное. Никакого Шосена. Никаких печатей. Только пальцами, пальцами.       Желание наблевать ему на белоснежный халат стало нестерпимым ровно в тот момент, когда меня плюхнули обратно в моё гнездо и прикрыли одеялком, хотя что от той тряпочки. Сидеть в закрытой зелёной (без разводов кровищи, однако) пижамке мне было бы не стыдно, но как скажут. Подождав, пока хоть чуть-чуть пройдёт приступ дурноты от кручения меня всеми частями тела — да, меня со всех сторон обтрогали по ощущениям, благо, хоть быстро, мужчина что-то записал в замурзанный блокнот, извлечённый из кармана, сунул его обратно, рассеяно посмотрел на меня.       Я — на него. Снова что-то хотелось сказать, но язык в обоих смыслах не смог. Да, надо было не плакать, а попытаться понять, почему предыдущий разговор доктора и Мебуки был понятен. Так хотя бы можно было задать вопрос про то, что со мной вообще происходит. "Повреждения мозга" даже звучит стрёмно, а по ощущениям ещё хуже, да.       — Ничего, Сакура-чан, мы тебя подлечили, и теперь всё будет в порядке. Придётся немного полежать в больнице, чтобы ты была совсем здорова. Не вставай больше с кровати, а то покалечишься, мы так испугались вчера! Тебя скоро навестит мама, а пока отдыхай.       После чего меня похлопали по голове и, ничего не добавляя, испарились. Причём буквально — движений мужчины и открытия-закрытия двери видно не было. Либо техника, либо он настолько быстро двигается. В любом случае, ни имени, ни подробностей о том, что же случилось, не было.       Спустя полчаса очевидной стала и другая подстава — ко мне не спешили медсёстры с лекарствами, когда принесут еду и будет это обед, ужин или завтрак тоже не уточнили, в палате, кроме меня, никого не было. Тишина, пустота, никаких способов себя развлечь, детское тело и проблемы с памятью.       Что ж, теперь кажется у меня достаточно времени чтобы обдумать, что же такого было в прошлой (или уже позапрошлой) жизни, принять это и решить что делать дальше.       Или я ещё поплачу.       

***

      Слёзы были признаны непродуктивными, гнездо меж двух плоских подушек и под одеялом уютным, тишина удовлетворяющей, время для подумать допустимым. Ещё раз мысленно прочитав мантру о том, что хорошо, что это не омегаверс и не «все будут мертвы без вариантов», я попробую подумать.       О том, что с этим будут проблемы, стало понятно, когда второй раз пустой угол показался чрезвычайно информативным и неизвестное количество времени был созерцаем мной без перерыва. Изредка моргать получалось, как и включать сознание. Вспомнить что-то конкретное не удалось, последние годы словно расплывались, как бывало, когда по числу пытаешься вспомнить какой-то конкретный день лет пять назад. Так и тут — вроде что-то было, а что именно — не понятно. Определить, какое из воспоминаний последнее, не удавалось по тем же причинам.       А вот утро с Мебуки было чётким. Ниточка памяти перед этим моментом ускользала, сколько ни растирай виски и лоб, которые очень скоро от трения стали жечь, но чего-то большего добиться не удалось. Сил вполне привычно не было, и оставалось лишь сползти по противно-тёплым простыням вниз, под одеяло. Было никак.       Потолок был местами уже знакомый, чистенький, ровненький. По палате разносилось ровное дыхание, а в голове иногда всплывали мысли, часть из которых после смещения фокуса внимания тут же выпадала из памяти. Мир Наруто. Шиноби.       Из плюсов — чакра, почти полёт по деревьям и бег по воде. Чудеса медицины и невероятный новый мир, который можно увидеть и даже пощупать. Из минусов — жизнь тут стоит ровно столько, сколько готовы за неё заплатить. Либо ты, либо тот, кто хочет тебя убить. Итого — не дороже ржавого куная.       Так было в каноне и ряде произведений-обсуждений, так как звучит логичнее всего остального. Надеяться на то, что «тема смерти» тут в моём случае будет не раскрыта, я, конечно, продолжу, но подсказывает мне пробуждение маленькой девочки в пустой палате и хрен-знает-сколько-часов одиночества больного тела с полной семьёй, что умрёт она в муках. Тема сисек опять-таки не грозит раскрыться. Харуно никогда и нигде не хвастала гордым четвёртым Хинаты, не говоря уж о пятом Мэй или шестом Цунаде.       Тема знания канона или, на худой конец, фанона тоже не раскрыта. Потому что в своё время больше отсутствующей хронологии и странноватой географии, сильней которой меня удивляла лишь трава создателей фауны в Аватаре, меня интересовали герои. Но и они помнятся слабо, мало и не с позиции розовой фем-части команды семь.       Навыки, умения? Ну умею я яичницу жарить, говорить на финском и пользоваться стиральной машинкой. Драки? Практики? Читаю разве что необычно быстро. Но — только линейное знаковое письмо и художественную литературу. Специфику, важные и формульные вещи приходится вчитывать. Фотографической памяти нет, доступа к википедии нет, технику, с которой можно применить мои профессиональные знания, ещё не изобрели.       Вывод: я в жопе. А насколько глубоко станет ясно, когда получится узнать мир получше. А это — после того, как я отсюда выйду.       Если выйду.       Блять.       ***       Всё оказалось не так страшно, как мне казалось сначала. Всё оказалось как в сказке — чем дальше, тем страшнее. И речь не столько о том, что со мной происходило, сколько об окружающей атмосфере. Тихие коридоры. Я не знаю, какими базовыми навыками должны обладать шиноби, но ирьёнины — поголовно! — перемещались абсолютно неслышно. И пациенты, если и были, то не громче кошки, выслеживающей на помойке голубя. Не заметишь, пока гора мусора не сверзится на тебя. Пустая палата — как ко мне никого не положили? Окно, до которого не дойти. Маленький санузел и отдельным пунктом утка-горшок.       Реальность сказки радовала отсутствием трубок в разных частях тела и вскрытия черепной коробки. И развивающейся лёгкой паранойей, потому что тишина и пустота угнетали нервы похлеще общения с родителями, которые приходили раз в два-три дня. Нет, это не они нерегулярно, это я, со своей сбоящей головой, которая встречала рассвет и заставляла спать до… полдника? Ужина? И добрые дяди или тёти, в балахонах и масках не понять, со светящимися руками отправляющие меня в отруб. Пара слов, смысл которых в девяноста процентах случаев ускользал от меня, и я снова сплю.       А когда не сплю, меня чудесно развлекал потолок, ломящая затылок и виски боль, лёгкая тошнота и утка. Здравствуй, чудесная реальность. Я уже осваиваюсь.       Учу, как звучит «спать», «сегодня», «придём», «дочь», благословляю традиции говорить о ребёнке в третьем лице и то, что и о себе говорить так же. Знай, повторяй за Мебуки и согласно кивай головой. Заглядывай в глаза. Не дёргайся на объятия.       И чужого ребёнка не отличат от своего.       Первый раз было страшно, когда родители Сакуры пришли навестить дочь. А вместо дочери я. И перед глазами чудесный мужчина Морино Ибики и его не менее чудесный помощник Яманака Иноичи, и я во главе кирпичного завода.       Не знаю, сколько им сейчас и они ли занимались бы таким мелким недоразумением, как гражданская-непонятно-кто, но если простые медсёстры ощутимо пугают, то как это делают те, кому положено по профессии, я представлять не хочу.       Поэтому молчание. Большие, испуганные, полные слёз глаза и «ребёнок в шоке, ему больно плохо и страшно». И было — страшно и больно. И не рыдать днями напролёт получалось только потому, что сил не оставалось. А они были нужны — думать, запоминать, ловить жесты, взгляды, слова, пытаться ходить на подгибающихся ногах.       Просто встать с кровати. Просто подойти к окну и выглянуть на улицу. Что там? Правда ли шиноби бегают по стенам и крышам и их может заметить человек без реакции? Растут ли там деревья, во что одеваются люди, висят ли провода и водопроводные трубы? Правда ли, что, несмотря на размер, деревня — это вполне современный город, но из дерева? Инфраструктура, социальные нормы, кланы — как оно? И просто ощущение, что я в этих стенах тихонько схожу с ума.       Дни и недели просто сливаются в одну полосу, алгоритм врачи-родственники-пустая палата изучен дословно. Трижды после первых четырёх визитов Мебуки и Кизаши Харуно получилось сказать «Сакура устала, Сакура будет послушной девочкой». Погладили по голове, ушли. А чего ещё ждали от четырёхлетней сопли? Объяснения, что такое лагануло в мегасложной высшей нервной системе организма с учётом хуйпойми-энергии, она же чакра?       В общем, ничего интересного. Даже попыток есть рис трясущимися руками и выпадающими из пальцев палочками. Жидкая кашица, ложка, мягкий фрукт, вода. Скудно, полезно, но самое оно, хотя первый раз пришлось обходиться без ложки — прямо лицом в чашку с кашей. Пришедшая забирать посуду медсестра, проворковала что-то, честно стараясь не кривиться от наверняка не самого симпатичного детского больного лица, извазюканного час назад жидкой кашей, с которой ребёнок и уснул, вытерла полотенчиком, ушла.       Ни времени, ни даты, ни диагноза.       И никого.       Две кровати, две тумбочки, штора, рубашка, дверь в санитарный узел. Лица в масках. И полный запрет на разговоры с собой — а вдруг кто услышит? Дети бормочут на непонятном языке, но ни один вменяемый и хоть немного технически знакомый с особенностями звуковой речи не перепутает систематизированный язык с выдумкой. Да и будь местный язык мне родным, проскальзывали бы общие слова или звуки, а то звука «эл» так и не было замечено, хотя я могу.       Надо оно мне?       Вообще — надо. Хоть как-то выговориться, а нельзя.       Поэтому я вспоминаю канон, плачу от того, что помню, голова болит от этой безнадёги, и от боли я снова плачу.       Умирать не хочется.       Мне очень страшно.       

***

      Человек тварь такая, ко всему привыкает. К знакомому потолку, одинаковому распорядку, заученным речам. Раз в три дня и дважды в выходные дни приходят родители Сакуры. Улыбаться и кивать, радоваться цветку, который забирают тем же вечером, пытаться идти, опираясь на руку кого-нибудь из взрослых.       Трижды в день приходят медсёстры с едой. Каша, вода, фрукт или овощ. Трижды в день час спустя после времени приёма еды в палату приходят забрать посуду. Проверяют лицо на чистоту, называют по имени, забирают посуду.       Дважды приходят врачи-ирьёнины, у них чуть отличаются комбинезоны, чем-то похожие на химическую защиту. Светят руками, кивают, уходят.       А ещё у меня короткие волосы. Коротенькие-коротенькие, даже не понять, такие же розовые, как в аниме, или нет. А так тело вроде детское. Взрослые без масок интереснее.       Вообще, странное восприятие: я вижу их и как реальных людей, и как персонажей. Нет, они трёхмерные, тёплые, говорящие, никаких капель в реальности нет, но при всём при этом действительно не мясо животного вида, а нечто более яркое. И при этом действительно — человек.       При попытке задуматься над этим и как-то сформулировать словами, мозги начинают кипеть совсем не на шутку. Понимание, что так нормально, есть, а вот точно уловить разницу не получается, хотя глаза режет. Проще принять как оно есть. И да, сдаться. Если не получается трепыхаться, то зачем дёргаться? Очень может быть, что японцы, те люди, что населяли острова, видели мир именно так, отчего и создали аниме таким, каким мы его смотрели. Научный факт, что они видят больше цветов. Могло быть и так.       Оказалось же, что после смерти меня ждёт тело четырёхлетней Сакуры?       Ровно за неделю до того, как тело вместе со мной принесли в больницу, волосы обрезали на Сити-Го-Сан, если Мебуки говорила именно то, что было мной услышано. Увы, уточнить не получилось, ни сколько после этого прошло времени, ни почему именно это событие было ей упомянуто. Может, Сакура любила длинные волосы, может, сама Мебуки в чём-то пыталась себя убедить. Понимая с пятого на десятое сложно и уточнить вопрос, и поддержать вроде как теперь родню, и сделать что-то ещё.       Пока же я знаю с десяток слов и с ужасом представляю свою реакцию на местную письменность. А безграмотность ещё страшнее. Не понимать элементарных вещей, беспомощность почище текущей, тут-то хоть делается скидка на пациента больницы.       «Сакура Харуно, четыре года, пациент». Только вот это не игра. Это жизнь, со всеми её спектрами из серии туалета, соплей, болей, ломящего тела, бессонницы, обмороков и беспомощности. И вереницы одинаковых дней, без новой информации, без новых впечатлений, без новых слов.       Чудесно, чтобы прийти в себя после, скорее всего, смерти, но пусть неделя, две, чтобы вспомнить, что получится, составить план, собрать информацию и что ещё можно предпринять, если мир не ограничен палатой в четыре на семь шагов.       Два абсолютных плюса в моём положении всё-таки было. Во-первых, это не проклятый омегаверс, во-вторых никто не удивится изменениям ребёнка после месяцев в больнице. Вот только бы тут не спятить.       Чем больше прояснялось сознание и оставалось времени на то, чтобы активно думать, тем страшнее было. Размеренный ритм жизни, кормёжка по расписанию, одно и то же кругом, без дат, волнений, разграничений. На стене не удалось выцарапать палочки для отсчёта дней. На тумбочке тоже. Дальше не дотянуться.       Это даже не отупение. Это деградация во флору. В овощ, только уже теперь — сознательно. Когда ничего не меняется. Когда всё тщетно.       «Ты взрослая самодостаточная личность» и копаться в собственной памяти, вытаскивая ошмётки знания. О Наруто. О физике, химии, биологии, анатомии, психологии, социологии и культурологии. О тупом и не очень типировании, о религиях и понятиях. Логические игры, в которые для игры с собой просто банально не хватало мозговых ресурсов. Понятия и песни, даже виденную однажды мельком нотную грамоту, всё, что угодно, что может занять разум.       И всё равно всё чаще взгляд утыкался в потолок, в бездумном сознании гасли малейшие намёки на мысли. И тело забывало даже моргать, судя по тому, как сохли и жглись глазные яблоки, когда из этой кататонии меня выводил заглянувший по расписанию медперсонал.       Личность угасала. Это было страшно. До слёз, но слёзы были бесполезны настолько, что прекратились сами. Маленький беспомощный ребёнок, смысл этой фразы понимаешь только когда оказываешься им. Если в начале было страшно умереть от шального куная, то сейчас было страшно тупо не дожить до этого. Или дожить, но чисто телом, которое логичнее было бы пустить на органы или исследования, помнится, в это время в Конохе есть один желтоглазый умелец.       И никакого права на эвтаназию.       От скуки были предприняты многочисленные попытки медитации. Наверное, со стороны это было особо смешно, с учётом, что мои знания о ней исчерпывались названием и мудрёной позой, которую физически было не принять. Попытки почувствовать в себе иную энергию, погрузиться в себя, осознать вселенную, почувствовать всю кровеносную сеть и сотворить что-нибудь внутренней силой провалились.       Нечего было чувствовать, искать, направлять.       Да и откуда бы, если никогда не пробовали, не умели и лишь краем уха слышали? И то в виде синих инопланетянок с голой грудью, сидящих в синем же свете. И теперь надо было повторить, в мире, где физические законы могут быть фундаментально иными.       Иное тут притяжение и скорость света, а я, в силу своей недалёкости, этого даже не замечу. Потому что иной мир, вот так то.       Оставалось коситься в недоступное окно, зубрить на память «нормально», «шаг», «рука», «голова» и смотреть. Когда-то хотелось научиться думать прежде чем говорить. А теперь страшно просто говорить. Много времени, чтобы посвятить его себе. Никаких обязанностей, никаких стрессов, ну просто мечта.       Только что-то страшноватая по факту.       И скучная.       Не хватает только номера для полного родства с лабораторной мышкой.       От этой мысли меня впервые сгибает не в спазме истерики, а в приступе смеха. Шиноби не тупые, учёт боевым единицам ведут не по именам, а по номерам. Логично было бы их выбивать на протекторах и обелисках. И стеллы, уходящие в небо, с бесконечными рядами цифр, что были когда-то номерами людей.       Если я отсюда выйду, или хотя бы меня вывезут, обязательно на них посмотрю. Или то, что их заменяет, за знание, что ничто не даётся просто так.       Или выставлю в храме благодарностей на всю сумму своего первого заработка за то, что этот мир не оказался таким, каким виделся с перепугу.       Кто бы знал, как мне хотелось и проиграть, и иметь возможность проставить на всё это свою первую зарплату!       

***

      Окно было по-прежнему недосягаемо, пока в один из визитов задумавшаяся Мебуки-ка-сан не помогла мне до него дойти. Дошла и сама удивилась, как это хватавшаяся за её руку дочь смогла не упасть. Прогресс был, конечно, на протяжении всего этого времени, но из-за относительной регулярности визитов не сильно заметный.       А теперь, пусть и с чужой помощью, но койка, горшок и стакан с цветком на тумбочке остались за моей спиной.       Впереди долгий процесс реабилитации, та же палата, те же врачи, та же еда, давным-давно потерявшая даже намёк на вкус, то же однообразие, но уже точно конечное.       Окно — это большой мир. Это деревня, или город, или парк, или пустырь вдалеке. Это дыхание надежды.       И я в него смотрю.       Ну здравствуй, Коноха.