Головокружительно

Я не мог рисовать. Я попросил у медсестры ручку и схватил розовый флаер со стола («ПРИВИВКИ ОТ ГРИППА В УОЛГРИНС КАЖДУЮ СУББОТУ ВСЕГО ЗА 10 $»); вокруг меня было столько людей, заполняющих и покидающих комнату, так много лиц, движений, эмоций… но я не мог рисовать. Словно кто-то нажал кнопку быстрой перемотки, ускоряя лица в бессмысленное пятно. Эмоции плескались где-то глубоко внутри меня, под слоями застывшего шока и неверия. Я должен был рисовать. Рисование успокоило бы их, позволило им течь спокойно, чтобы я мог с ними справиться… но я не мог пробиться к ним. Я не чувствовал ничего, кроме ледяного шока. Я закрыл глаза, сделал глубокий вдох и позволил кончику ручки коснуться бумаги. Я представил человека, который сидел напротив меня весь последний час: кожа, словно чёрная лакрица, голова сморщена, глаза пожелтели и будто растекаются по лицу. Он нервно дёргался, весь переполненный энергией, словно сквозь него бежал вечный электрический ток. Я открыл глаза и задвигал ручкой… Не думать… Нарисовал изгиб его щеки, острие подбородка, округлость его лба… Не думать… Нарисовал линию носа, полукружья его глаз, клок волос, который рос, завивался, удлинялся вниз к его плечам, и вдруг… Круглые щёки. Приоткрытые губы. Чистая белая кожа. Мёртвые глаза. Я скомкал кусок бумаги, когда слёзы внезапно ударили мне в глаза, и, сражаясь за вдох, я сжал кулаки. Глубокие вдохи и выдохи, вдохи и выдохи, вдохи и выдохи. Сара Андерсон была мертва. «Тейлор и Андерсон. Знаешь, Джастин, между нами, мы абсолютно идентичны с 0,622% населения. Это, типа, 150,000 человек». «Хэй, по крайней мере, ты можешь выйти замуж и сменить имя». Когда Дафна сказала мне, я подумал на мгновение, что, может быть, у них другая Сара Андерсон. В Питтсбурге их было как минимум десять (в последний раз, когда мы проверяли), и ещё семь Сар Андерсен. Может, это была не она. Боже, пусть это будет не она. Пусть это будет ошибка, недопонимание, шутка… Но это была моя Сара Андерсон. Моя Сара Андерсон была мертва. Мы не знали этого сначала. Она поскользнулась, и у неё треснул череп; они думали, что если они скрепят кость и дадут ей физраствор, электрические импульсы и СЛР*, она выживет. Когда появились мы с Дафной, Кэл всё ещё цеплялся за надежду, что его дочь — наша Сара Андерсон — будет в порядке. Он сказал мне, что она будет в порядке, и я почувствовал такой сильный всплеск надежды и облегчения, что на мгновение у меня подкосились колени. Сара была за занавесками, где мы не могли её видеть, и я не знал, что происходит, но там Кэл стоял, такой уверенный и гордый, с внуком, спящим у него на руках, — как мог я сомневаться в нём? Только два часа назад появились врачи, и я узнал правду. Кэл отрицал всё до тех пор, пока доктор не позволил нам увидеть её тело. Я попрощался с моей Сарой Андерсон. Люк проснулся, когда его передавали из рук Кэла в мои. Я взял его ладошку и помог помахать мамочке на прощание, не чувствуя ничего, кроме приглушённого шока. Потом Кэл сорвался. Он упал на землю, крича и беснуясь, и я забрал Люка обратно в комнату ожидания, пока он не начал плакать тоже. Дети так осознают эмоции людей. Дафна, всё ещё сидящая в комнате ожидания, была на грани слёз, но она помогла мне отвлечься с Люком, пока не появился Кэл. — Пожалуйста, — хрипло сказал Кэл, протягивая руки к внуку. — Пожалуйста, дай мне его подержать. Мне нужно побыть с Сарой. Так что Люк был у Кэла, Дафна ушла домой после того, как взяла с меня слово, что я позвоню родителям. И я сидел здесь, в комнате ожидания, рисуя картинки моей мёртвой Сары Андерсон. Было почти девять, и я знал, что надо позвонить родителям. Но воспоминания о моей матери в машине, факт того, что она знала, то, как дрожал её голос… Я не мог встретиться с ней лицом к лицу. Что, если она сказала папе? Что, если мне нельзя было возвращаться домой? Что, если они пытались записать меня на консультации или отправить в один из этих лагерей Иисуса? Что, если они сказали Кэлу, и мне больше не разрешалось видеться с Люком? Что, если… — Джастин? Я вздрогнул так сильно, что уронил ручку, которую стискивал в кулаке. Передо мной стоял Брайан, бровь приподнята. На мгновение я подумал, что каким-то образом он почувствовал мою боль и пришёл меня поддержать… Что он заберёт меня в свой лофт, позволит мне остаться с ним, защитит меня от родителей и будет любить меня вечно… а потом я вспомнил, что Тед был в больнице. Брайан пришёл сюда не ради меня. Он не любил меня. Но то, что он на самом деле остановился и заговорил со мной, вместо того, чтобы просто пройти мимо и удалиться в «Вавилон», значило что-то. Верно? — П-привет, — сказал я. Мой голос немного сорвался. Слава богу, что я не плакал. С лицом, как у меня, требуются годы, чтобы избавиться от опухшего заплаканного взгляда. — Какого хуя ты здесь делаешь? — спросил Брайан, тоном немного менее суровым, чем были сами слова. — Ты же не пришёл сюда из-за Теда, верно? Я потряс головой. — Нет. Просто… просто… — моё дыхание перехватило, и я яростно сморгнул. — Просто у меня здесь друг. — О, — сказал Брайан. Теперь он выглядел, словно ему было неловко. Брайан не любил меня. Я хотел, чтобы любил. Я хотел, чтобы он любил меня эти пять минут, достаточно долгие для того, чтобы он обхватил меня своими руками и позволил мне разрыдаться ему в плечо; я хотел этого так сильно, что это практически причиняло боль. Но я знал, что этого никогда не случится, потому что Брайан не любил меня. Но он любил меня трахать. Я отложил ручку с бумагой и вытолкнул себя из кресла. — Проводишь в туалет? Другая его бровь взлетела вверх. Я добавил, понижая голос: — Если уж моя задница в любом случае будет завтра болеть, лучше найти причину поприятнее, чем просто рассиживание на этих ёбаных стульях, — и я прикусил губу, немного усмехаясь и смотря на него вверх сквозь чёлку. Это не было гениально, однако что-то блеснуло в глазах у Брайана, и я знал, что заполучил его. Возбуждение хлынуло по моим венам. — Иди за мной, — пробормотал Брайан, и через долю секунды я бросился поспевать за ним. Он вёл меня вниз по коридору, засунув руки в карманы, и ничего не говорил до тех пор, пока не свернул резко налево и не открыл дверь в мужской туалет. Потом он втолкнул меня в первую же кабинку и прорычал, чтобы я закрыл дверь. Я всё ещё чувствовал возбуждение, но теперь оно было смешано с желанием, с необходимостью. Мне необходим был Брайан. Мне было нужно, чтобы он заполнил меня, обманул меня, заставил меня забыть своё имя. Имя Сары. Лицо Сары. Он толкнул меня к металлической стене, его губы требовательно опустились на мои. Я поцеловал в ответ яростно, проталкивая свой язык в его рот и оттягивая пальцами его волосы; всё моё тело внезапно напряглось и застыло. Я хотел, чтобы он тянул мои волосы, и тянул его сильнее, погружая в них свои пальцы, и выкручивая, и дёргая, утопая в его поцелуе. Я хотел боли. Я хотел острой, пронзающей боли, жгущей боли, разрывающей, останавливающей сердце. Брайан отступил с шипением. Его глаза сверкнули смесью гнева и желания, и для меня это не означало ничего хорошего. Я задрожал. — Маленький дерьмец, — прошипел Брайан, разворачивая меня и хватая мои запястья, с силой прижимая их над моей головой. Моё лицо сплющилось о холодный металл. — Думаешь, ты тут всё контролируешь? Думаешь, можешь сделать больно мне? — Н… нет. Мои штаны были спущены ещё до того, как я осознал, что происходит, и я задохнулся, когда Брайан прикусил мою шею сзади. Он сосал и покусывал, сосал и покусывал, посылая импульсы удовольствия и боли вниз по моему позвоночнику, пока я корчился в экстазе. Мой уже стоящий член был зажат между ледяным металлом и моим животом. Чувство было, словно кусок льда обжёг чувствительную плоть и послал ударную волну ощущений прямо в пах. Я открыл рот, но не мог дышать. А затем, без предупреждения, палец Брайана оказался у меня в заднице, и я внезапно обрёл голос. — Аах! — вскрикнул я, прижимаясь всем телом к металлической стене, пытаясь избежать боли от вторжения. Слёзы закололи глаза, и я глотнул воздуха. Мой член запульсировал. — Без смазки, принцесса, — прошептал Брайан мне на ухо. Рука, удерживающая мои запястья, шевельнулась, немного меняя угол. — Смирись с этим. Его палец начал вращаться, и я выгнулся, тяжело дыша. — Сделай, чтобы было больно, — я затрепыхался о металлическую перегородку. — Я хочу, чтобы было больно. — Не знал, что ты такой фанат извращений, Солнышко, — сказал Брайан мне на ухо, втискивая ещё один палец. Я издал рваный звук, что-то близкое к всхлипу, и из глаз хлынули слёзы. Пальцы Брайана были внутри меня, растягивающие и неистовые, и я не мог придвинуться ещё ближе к стене, даже если бы попытался. Мой член, всё ещё обжигаемый холодным металлом, начал ныть не только от желания. Я отчаянно хотел дотянуться вниз и высвободить его, скользнуть по нему рукой и сжать, потянуть, дать ему хоть какую-то разрядку, но мои запястья были захвачены. В отчаянии, я толкнулся к стене с новыми силами. Больше ничего я сделать не мог. Звук разрывающейся фольги ударил по моим ушам, и страх угнездился в желудке. Я был не готов, я был не готов, я не мог принять его… — Готов? — спросил Брайан. — Да, — прошептал я; по щекам лились слёзы. И через мгновение я почувствовал, как он толкается внутрь меня. — Аааахххх… Я изо всех сил старался не закричать, но каждый дюйм, который он вводил, казалось, разрывал меня насквозь. Моё тело дёрнулось в протесте, а тёплая жидкость на моём животе подсказала, что мой член был более чем готов терпеть эту агонию. Хотя было больно. Я был жив и разрываем на части этой болью, и к тому времени, как Брайан заполнил меня полностью, я видел чёрные пятна. — Трахни меня, — выдохнул я, с трудом способный сложить воздух в слова. Брайан отодвинулся чуть назад, усиливая свою хватку на моих запястьях, и затем врезался обратно. Я вскрикнул. Он толкнулся снова, но в этот раз изменил угол, что вызвало во мне взрыв удовольствия, смешанного с болью. Я задохнулся и прогнул спину, закидывая голову назад и толкаясь вниз, вниз, вниз, втискивая его глубже, сильнее в меня. А потом он продолжал ударять одно особенное место, снова и снова врезаясь в него, и я отчаянно двигался вместе с ним. Я потерялся в тумане агонии и наслаждения. Я мог видеть только танцующие чёрные пятна, мог слышать только его неровное дыхание. Только его рука вокруг моих запястий удерживала меня от сползания на землю. — Сильнее, — единственное слово, приходившее на ум. Единственное слово, которое имело смысл. — Сильнее, сильнее, сильнее. Брайан зарылся лицом в мои волосы. — Блядская шлюшка. Только послушай, как ты умоляешь, такой горячий и узкий… А потом, внезапно, его зубы требовательно сомкнулись на моих волосах, и он потянул. Имя Брайана потерялось в водовороте звуков, вырывавшихся из моего рта. Острая, колющая боль пронзила мой череп, а потом он толкнулся в меня снова, и взрыв удовольствия, горячая боль в моём члене, ощущение языка Брайана, спускающегося вниз по моей шее до плеч… Мои яйца сжались, моя задница стиснула член Брайана, мир полностью померк, и я кончил. Сильно. Сдавленный крик и пульсирующее чувство в моей заднице секунды спустя подсказало, что Брайан тоже кончал, и я навалился на стену, когда его член дёрнулся во мне ещё один раз. Брайан навалился на меня, отпуская мои запястья. Мне неожиданно стало понятно, насколько тихо было в туалете, как громко звук моего дыхания отражался от белого кафеля. По моему лицу всё ещё текли слёзы. Я не мог заставить себя переживать по этому поводу. Теперь аккуратно, Брайан выскользнул из меня; одной рукой он придерживал мою спину. Я слышал, как он снимает презерватив, а потом почувствовал обе его руки на моих плечах. — Это было горячо, — прошептал он мне в ухо. Я неровно, дрожаще выдохнул. Моя голова всё ещё кружилась от прилива эйфории. Брайан остановился, а затем схватил моё лицо и повернул так, чтобы он мог его видеть. Я уставился на него в ответ. Его недоумение превратилось в ужас, когда он взглянул на меня. — Джастин… — Я в порядке, — перебил я. Мой голос дрогнул. — Это не… Я хотел так. Глаза Брайана блеснули. — Блять, не ври мне… — Я не вру, — упрямо сказал я. И это было правдой. Я чувствовал себя свободным. Ломота в плечах, жгучее жжение в заднице, тупая пульсация в затылке — всё это болело так правильно. Мне нужно было поплакать. Приглушённый шок исчез, а гул скорби, который принялся точить расщелину у меня в груди, был долгожданной заменой. Я снова чувствовал. Я был художником. Мне нужно было чувствовать. Если я не мог чувствовать, я не мог рисовать. — Мне не стоило быть таким грубым, — сказал, наконец, Брайан, избегая смотреть мне в глаза. Он схватил презерватив и открыл дверь кабинки, выходя из неё. Я натянул штаны, игнорируя резкую боль, стрельнувшую вверх по позвоночнику, когда я наклонился. — Я хотел грубо, — упрямо сказал я. Шмыгнул носом, отмотал ленту туалетной бумаги и высморкался. За недостатком всепоглощающих ощущений, слёзы наконец-то начали замедляться. Брайан мыл руки. — Да похуй. — Нет, — настоял я, хватая его за локоть. — Не похуй. Мне это было нужно. Ты мне был нужен. Брайан стряхнул мою ладонь. Я глянул на своё отражение в зеркале, прежде чем выйти за ним. Выглядел я разваливающимся на части, но подумал, что для меня это вполне подходящее состояние. По крайней мере, мои глаза больше не выглядели мёртвыми. Как у Сары Андерсон. — Как Тед? — спросил я, когда нагнал его. Ходить было больно охуеть как, но с каждым шагом становилось немного легче. — Очнулся, — коротко сказал Брайан. — А тебе не стоит быть с твоим другом? Боль прорезала грудную клетку, и целую секунду я не мог дышать. — Я… я не могу. Я подумал рассказать ему, что Сара Андерсон умерла, но знал, что Брайану не будет до этого дела. Только заставит его оттолкнуть меня ещё дальше — мёртвые друзья не делали возбуждённых пацанов с круглыми задницами привлекательнее. — Я иду в «Вавилон», — сказал Брайан, когда мы подошли к комнате ожидания, в которой он меня нашёл. — Тебе надо бы… Он тормознулся. — Что? — спросил я. — Мазь себе для задницы купи. Помнишь, какая у меня в лофте? Я кивнул. — Ей пользуйся. Два раза в день. Если к завтрашнему вечеру не полегчает, нужно будет сходить к доктору, убедиться, что нет разрыва. Я постарался разрядить атмосферу. — Знаешь, одно из последних лечений анальных трещин — инъекции ботокса в анус пациента. Глаза Брайана метнулись к моей заднице, и я буквально углядел мыслительный процесс в его голове. — Я не думаю, что это необходимо. Я ухмыльнулся. — Увидимся, Солнышко. Я смотрел, как он уходит, и ухмылка постепенно исчезала, потому что Сара Андерсон всё ещё была мертва, и никакое количество трахов не изменило бы этого факта.

***

Я нашёл Кэла в кресле снаружи отделения интенсивной терапии. Люк снова заснул у него на руках. — Хэй, — мягко сказал я. Он медленно поднял голову. — Джастин. — Я… — я остановился, не зная, что сказать. — Она умерла, — сказал Кэл; его голос был пустым. — Моя Сара умерла. Я совсем один. — У вас есть Люк, — сказал я. Я чувствовал, как эмоции поднимаются из самой глубины, больше не заслонённые первоначальным шоком. Брайан вытрахал из меня весь шок. — И у вас есть я. Кэл медленно покачал головой, уставившись в стену напротив. — Мистер Андерсон… Он поднялся. — Мне нужно уйти. Мой взгляд немедленно скользнул на Люка, и я почувствовал вспышку отчаяния. — Вы не можете… — Забери его, — сказал Кэл, пихнув мне Люка. Глаза Люка распахнулись, он начал изворачиваться в воздухе, и я поскорее взял его до того, как похныкивания успели превратиться в полноценные рыдания. Люк ненавидел болтаться в воздухе. Его хныканье затихло, как только я положил одну руку под его попу, другую на спину, и он заснул у моей груди практически мгновенно. Я взглянул наверх, а Кэл уже клал сумку с подгузниками у моих ног. — Он твой сын. Не мой. Сара была моим всем. И я смотрел, чувствуя, что шок снова овладевает мной, как Кэл уходит от своего единственного внука, ни разу не обернувшись. Мне надо было позвонить родителям. Было уже больше десяти, и моя мама, скорее всего, сходила, блять, с ума. В папиной машине не было детского кресла, так что по пути домой я держал Люка на руках. Он всё ещё спал… Точно так же, как спал и почти все предыдущие ночи подряд уже месяцев пять. Мы с Дафной покормили его в комнате ожидания где-то в семь, так что этого ему, вроде, должно было хватить на всю ночь. По крайней мере, я надеялся. Начинала наваливаться усталость, смешиваясь с болью в плечах и заднице (я сделал мысленную заметку купить мазь завтра утром, потому что сегодня я уже заехать за ней никак не мог), и я хотел спать. И чтобы мне приснился Брайан. — Ты же понимаешь, что Люк возвращается к Кэлу, верно, Джастин? — сказал папа с переднего сидения. — Крэйг, — мягко предостерегла его мама. Я ничего не ответил. — Люку же не придётся спать в моей комнате, да? — спросила Молли. — Потому что ему туда нельзя. Она только для девочек. Она капризничала, потому что ей давно уже пора было лечь спать. И это было забавно, потому что до Люка я бы не имел об этом ни малейшего понятия. — Говори потише, Молли, — мягко сказала мама, поворачиваясь в своём кресле. — Люк спит. — Он будет спать со мной в любом случае, — сказал я. Почему-то мысль о нём в другой комнате… Я знал, что не буду его воспитывать. Но я был его отцом, и Сара умерла, и Брайан не любил меня, и Кэл ушёл. Сегодня ночью мне нужен был Люк. — Думаю, у нас на чердаке есть кроватка, — тихо сказала мама. — Я принесу её на ночь. — Он не останется, Дженнифер, — категорично вмешался папа. — Он возвращается к Кэлу Андерсону завтра же утром. — Люку только восемь месяцев, Крэйг, — холодно ответила мама. — Ему нужна кроватка, даже если на одну ночь. Папа не ответил. Мы свернули на нашу улицу. Когда мы припарковались на подъездной аллее, папа выскочил первый. Он хлопнул дверью машины и бросился в дом. — Папочка злится? — спросила Молли. — Он просто расстроен, милая, — сказала мама, отстёгивая ремень безопасности. — Иди переоденься в пижаму и не забудь… — Почистить зубы, — перебила Молли, закатывая глаза. — Я знаю, мам. Я не ребёнок, как Люк. Мне почти девять. Я перекинул ремень сумки через плечо и аккуратно, стараясь ни обо что не стукнуть Люка, выскользнул из машины. Молли уже убежала в дом, крича, что кто последний, тот тухлое яйцо. Она обладала удивительной сверхспособностью не замечать, когда напряжение бушевало вовсю. Скорее всего, она даже не могла осознать понятие смерти, а может, просто она не скучала по Саре. Она никогда её особо не знала. — Джастин? Голос мамы разбил поток моих мыслей, и я робко улыбнулся ей, а потом направился к двери. Я не думал, что она всё рассказала папе. Или, чёрт, папа просто был милым, потому что умерла Сара. Но опять же, сегодняшнее поведение папы вряд ли попадало под определение «милого». — Иди наверх и переоденься в пижаму, — тихо сказала мама. — Когда я уложу Молли, я достану кроватку, и мы её соберем. Она положила руку мне на плечо, то, которое болело из-за нашей с Брайаном активности в туалете и из-за того, что на нём я держал большую часть веса Люка. Мне вдруг стало любопытно, специально ли она не упоминает факт того, что я гей, и мне захотелось об этом напомнить. Я хотел ткнуть ей этим в лицо. Но я очень устал, и мне было больно, и, в любом случае, это разбудило бы Люка, чего мне хотелось в последнюю очередь. Так что взамен я просто стряхнул её руку и направился наверх. Кроватка была вся в розовых и фиолетовых рюшах, оставшихся с тех дней, когда в ней спала Молли. К счастью, для того, чтобы её собрать, требовался молоток, так что мама принесла вместо неё складную колыбельку. — Твой отец не злится на тебя, — сказала мама, вставляя на место крепления и убеждаясь, что Люк не упадёт во сне. — Просто… ему так легче справляться со всем. — Я знаю, — тихо сказал я. Это было неправдой, конечно. Но мама говорила мне это с того самого момента, как папа в первый раз наорал на меня, когда узнал, что Сара не хочет делать аборт. — Вот так. А это… — Его одеяльце в сумке, — перебил я. Вдохнул, выдохнул. — Сара говорит… Сара говорила, что он спит с ним каждую ночь. Мама замерла, а потом кивнула, расстёгивая сумку. — Ну, хорошо. Тогда укроем его им. Я положил Люка в колыбельку и старался не думать о том, насколько мягкий и лёгкий матрас. Исследования показали, что твёрдые матрасы понижали риск СВДС**. И колыбельки не были предназначены для детей старше четырёх месяцев или, скорее, для любых младенцев, которые уже могли перевернуться, потому что колыбельки обычно были недостаточно устойчивы… — Одну ночь он переживёт, Джастин, — сказала мама, положив мне руку на плечо. Я стряхнул её, с трудом отрывая взгляд от Люка. Я знал, что веду себя глупо. Я сел на кровать (моя задница запротестовала, но я слишком устал, чтобы беспокоиться об этом), а мама укрыла Люка одеялом. Я не имел ни малейшего понятия, что случится завтра, и у меня не было сил переживать по этому поводу. — Я позвоню в Сент-Джеймс, скажу им, что ты не придёшь, — сказала мама, присаживаясь рядом со мной. — Мы во всём разберёмся утром, хорошо? Я кивнул. Я закрыл глаза и придвинулся ближе, кладя голову ей на плечо в поисках утешения. Она подняла руку и погладила меня по голове, а я вдохнул её запах, и он был неправильным. Я не хотел маму. Я хотел Брайана. Я хотел запах сигарет, пота и секса, хотел его пальцы в моих волосах, его сильные руки вокруг меня… Несправедливость всего этого вырвала всхлип из моего горла, и я отдёрнулся от мамы. — Я хочу побыть один, — прошептал я. Мама молчала несколько мгновений, а затем мягко поцеловала меня в лоб. — Хорошо. Если тебе что-то будет нужно, Джастин… Захочешь поговорить, или поплакать, или посмотреть «Жёлтую подводную лодку», просто приходи ко мне. Неважно, во сколько. Я кивнул, не доверяя себе открыть рот. Она ушла, оставив приоткрытой дверь, а я уткнулся лицом в подушку, чтоб приглушить свои рыдания. *** Люк проснулся в шесть, требуя, чтобы ему поменяли подгузник. К счастью, я занимался этим достаточное количество раз, чтобы справиться в даже полусонном состоянии. Я подумывал оставить грязный подгузник на столе, чисто чтобы позлить Молли, но потом я вспомнил, что Сара умерла, и бросил его в мусорное ведро. Я положил Люка обратно в колыбельку с игрушечным мобильником, который он просто обожал слюнявить, и лёг обратно в кровать. Люк счастливо булькал, когда я снова заснул. Я проснулся где-то около восьми от хныканья Люка, но теперь он был голоден. Я раньше никогда не кормил его утром, но иногда приходил к Саре достаточно рано, чтобы поймать картину того, как Люк размазывает по лицу овсянку. Итак… Завтрак. Мне надо было взглянуть, что было в его сумке и подумать, что можно наскрести на кухне. — Привет, человечек, — прошептал я, поднимая Люка из кроватки. Поморщился от внезапного приступа боли в моей заднице, но по сравнению с прошлой ночью было существенно лучше. Лицо Люка нахмурилось, когда он увидел меня. Наверное, ожидал Сару. — Прости, чувачок, — сглатывая, сказал я. — Ты застрял со мной. Люк продолжал плакать, когда я нагнулся поднять сумку, но немного успокоился от моих лёгких покачиваний. К тому времени, как я спустился на кухню, мы имели дело только с небольшим остаточным хлюпаньем. У стола стоял стульчик, а мама взбивала в миске тесто. — Папа на работе? — спросил я. Мама кивнула. — Он заедет к мистеру Андерсону в перерыв. Как ты себя чувствуешь? — Нормально. Пойдём, чувачок, посадим тебя на стульчик. Смотри, на нём «Заботливые мишки»***. Могу поспорить, ты и понятия не имеешь, что это. Они уже были старыми, когда я был в твоём возрасте. Люк удобно устроился на стульчике, и я решил проверить содержимое сумки. — У нас есть хлопья, — предложила мама. — Он такое ест? Он ведь ест твёрдую пищу, да? Я кивнул. — На завтрак обычно молочная смесь, овсянка, бананы и немного йогурта. Сара иногда заменяла овсянку хлопьями, и ему вроде нравилось. Йогурта в сумке не было, но я нашёл банан и немного смеси. — Он выглядит точно так же, как ты в детстве, — сказала мама, в её голосе я уловил нечто большее, чем просто оттенок ностальгии. У Люка были такие же светлые волосы, как и у меня в его возрасте, но его глаза были серо-зелёными, не голубыми. В нём не было никаких других отчётливых черт, по крайней мере, мы с Сарой не могли найти. Не было никаких «О, у него твой нос!» или «Смотри, у него твой подбородок». Люк выглядел как младенец. И как бы всё. — Кэл будет его растить, — сказал я, неуверенный, напоминаю об этом матери или же самому себе. Я занялся приготовлением смеси. — Кому-то нужно будет, — сказала мама. Кому-то, кто не был мной. Всё изменилось, когда отец вернулся домой чуть позже полудня. Мы с Люком играли в игру, в которой он швырял своего плюшевого гиппопотама и хихикал, а я приносил его обратно. Мама сортировала чистое белье. — Кэла Андерсона нет, — ровно сказал он, уставившись на меня так, словно это была моя вина. Гиппопотам Люка пролетел мимо, пока я напряжённо смотрел в ответ. — Что ты имеешь в виду, Крэйг? — спросила мама, невозмутимая как всегда. — Имею в виду, что его нет, — сказал папа. — Он не пришёл на работу, не отвечает на телефон, в его доме темно и двери закрыты. Я не знаю, где он, чёрт возьми. Он всё ещё пожирал меня глазами. — Что, думаешь, я знаю? — скептически поинтересовался я. Люку надоело ждать, и он принялся издавать взволнованные звуки, так что я быстро наклонился и подобрал его гиппопотама. — Разумеется, он вернётся, — уверенно сказала мама. — Ему просто нужно немного времени. — И что? Мы теперь должны растить его ребёнка? — требовательно спросил отец. — Это мой ребёнок, — встрял я, всё больше раздражаясь. Папа стрельнул в меня глазами. — Тебе семнадцать, Джастин. Ты не можешь растить ребёнка. — Сара справлялась, — упрямо сказал я, не до конца уверенный, почему вообще спорю. Я знал, так же, как и мама, и папа, что не могу оставить его. Передо мной была целая жизнь… колледж, искусство, Брайан… я не мог просто так от этого отказаться. — Я уверена, Кэл вернётся, — успокаивающе сказала мама, пересекая комнату, чтобы размять папе плечи. — Мы не будем воспитывать этого ребёнка, — снова сказал папа, в этот раз бросая взгляд на Люка. — Мы дадим Кэлу неделю, а потом он отправится в приёмную семью. Я вскинул голову. — Что?! — А что ещё ты с ним собрался делать? — спросил папа, нетерпеливо указывая на Люка. — Я не буду воспитывать его. Ты тем более не будешь воспитывать его. Мой рот распахнулся против воли, и мне пришлось силой бороться со слезами, выступившими на глазах. — Крэйг, я не думаю… — Это полная хуйня, — выпалил я, и родители, поражённые, уставились на меня. — За языком следи! — предупредил отец. Я сглотнул, злость взяла верх над обидой. — Я не отправлю его жить с какими-то незнакомцами! Он мой сын, и если мне придётся воспитывать его — это именно то, что я сделаю! Я брошу школу! Мне всё равно! Я… Люк начал подвывать, и только тогда я понял, что кричал. Я быстро понизил голос, чувствуя себя немного неловко, и подхватил его. Уставился на отца, который упрямо смотрел в ответ. — Давайте не будем опережать события, — сказала мама немного нервно. — Мы не знаем, что Кэл не вернётся домой. — Люк не отправится на усыновление, — тихо сказал я, поглаживая его спину. Он снова притих. Я протянул ему соску, и он счастливо принялся её сосать. Папа смотрел на меня очень долго, очевидно пытаясь сдержать свои порывы наговорить целую кучу ненужных вещей, но наконец он тихо произнёс: — Пока он здесь, ты держишь его в своей комнате. Ты кормишь его, переодеваешь его, играешь с ним и платишь своей матери, чтобы присмотрела за ним, пока ты в школе. Если ты захочешь пойти погулять — наймёшь няню. Гнев тяжело пульсировал в моих венах. — Ладно. — Не стоит недооценивать трудности воспитания ребёнка, — всё продолжал папа, пристально разглядывая Люка. — Надеюсь, к тому времени, как вернётся Кэл, ты это поймешь. Я смотрел на него. И знал, что частично он прав. Забота о ребёнке отнимала целую кучу времени, причём ту, которой у меня не было, но мне было всё равно. Какие-то инстинкты внутри меня пробудились, заполняя меня гулом силы и уверенности, которого я никогда не чувствовал раньше. Люк мой сын. И никто не заберёт его у меня.