Маленькая Вселенная моих работ.

Гермиона почти забыла о том, каково это – вдыхать запах чистых простыней. Идеально выглаженных, чуть ли не похрустывающих от многоразового полоскания в жёсткой воде, обволакивающих измученное тело приятным ароматом свежести и мороза. Она почти забыла о том, как непокорно может шуметь огонь в камине, как нервно могут трепетать лёгкие шторы на открытых окнах балкона. Как запах пряностей, идущий из кухни, умеет сводить с ума, покалыванием отзываясь в горле, а ночной светильник наливать свинцом чуть красноватые от усталости веки. Гермиона почти забыла о том, каково это – ощущать бешенное биение свободы в своём разрезанном на части сердце… – Тебе помочь? – голос младшей из Уизли в очередной раз раздаётся в слегка затемнённой бархатными шторами комнате, напоминая о том, что его хозяйка всё ещё здесь – напряжённая и взволнованная, перебирающая в пальцах ткань белоснежного махрового полотенца, которое ей уже, по-видимому, не терпится вручить другой девушке. Той, что сейчас, стоя на коленях перед собственной кроватью, так упоительно вдыхает запах выстиранного постельного белья. Скомканная худыми руками простыня, поднесённая к заострённому женскому лицу, вновь разглаживается и падает на постель. Гермиона почти с жалостью смотрит на то, как белая, белоснежная, словно обработанный снег, ткань с лёгким шуршанием струится по её пальцам, неохотно сползая вниз. – Нет, спасибо, Джинни… Я уже всё могу сама. Рыжеволосая девушка, подумав, кивает, словно и не заметив горькой, как выжженная полынь, и жестокой иронии в словах, наверно ещё, подруги. – Мы всё приготовили к твоему… приезду. Вода в ванной уже подогрета. Гермиона, не смотря на Джинни, закрывает глаза и глубоко вздыхает. Запах их спальни – роскошной, сверкающей в лучах заходящего солнца, изысканной, но слишком тёмной – просверливает в лёгких небольшие кратеры, именуемые воспоминаниями. Однако в этом аромате того, что именуется «супружеской обителью», не хватает одной ноты – шлейфа мужских духов. В этой тишине не хватает мужского смеха. В этой спальне не хватает одной важной детали – бывшего и единственного хозяина Малфой-Мэнора. ◊ ◊ ◊ В тот день в Малфой-Мэноре царила особая атмосфера. Гермиона, с утра облачившись в изысканное платье цвета предгрозового неба, не находила себе места – она, молодая жена, хозяйка шикарного особняка и несломленная героиня войны, обрётшая своё счастье, то и дело в беспокойстве подходила к большим и холодным окнам комнат и долго вглядывалась в пустынные земли. Однако колокольчик в холле, оповещающий о прибытии гостей, прозвенел лишь ближе к обеду. Гермиона, в это время помогавшая мужу застегнуть золотые запонки на белоснежных рукавах его рубашки, нервно вздрогнула и, не помня себя, стрелой помчалась вниз, по лестнице, по лакированным ступеням. Вцепившись пальцами в ткань мокрого от дождя пальто, обвив руками плечи улыбающейся Миссис Грейнджер, Гермиона, впервые за этот год, вновь почувствовала себя маленькой девочкой. Девочкой со взрослой душой и совсем не детскими проблемами. …Семейный ужин был красив и уютен. Гермиона, сидя рядом с обворожительным, расточающим обольстительные улыбки, мужем, светилась от счастья. Её лучистый взгляд то и дело обращался к матери. А вино в её бокале по сладости и дороговизне было столь же схоже с её жизнью – пьянящей и терпкой. Миссис Грейнджер, сидя напротив супругов, как зеркало отражала улыбки и невинные смешки своей дочери. Совсем не замечая долгих и пристальных взглядов молодого, амбициозного и обаятельного хозяина Малфой-Мэнора. Который успел заметить, сколь вызывающа и ярка красота матери той девушки, хрустальное счастье которой он обязался охранять бетонными стенами. Малфой успел изучить её всю – стройную и статную, черноволосую, с большими медовыми глазами, которая, казалось, была создана только для того, чтобы спорить с непокорным временем, ревниво оберегая от него свою затянувшуюся молодость. ◊ ◊ ◊ …Тихая ночь набатом стучала в разгорячённой спальне. Лунный свет, обжигающий и в тоже время слишком холодный, сочился в огромное окно. Безмолвие, спокойствие, одиночество… Гермиона, вздохнув, перевернулась на другой бок. Одеяло сбилось к её ногам, открывая хрупкие крылья ключиц, оголённые плечи и неспокойно скользящие по подушке руки, которые в очередной раз наткнулись на пустоту. И эта пустота издёвкой жгла грудь, опускалась ниже и неприятно колола низ живота, где рос и развивался ещё совсем крохотный, но уже такой настоящий потомок рода Малфоев. Не в силах больше слышать свист собственного дыхания, Гермиона, накинув на плечи шелковый халат, по периметру отделанного изящным кружевом, поднялась с постели. Та часть Малфой-Мэнора, где находился кабинет Драко, встретила женщину лёгким морозцем и гнетущим безмолвием. Золочёные канделябры и дверные ручки многочисленных комнат поблёскивали в слабом пламени свечей, которое, отражаясь от красного дерева стен, походило на кровавые кляксы, пляшущие по всему коридору, безмерно живые и опасные. Остановившись у знакомых дверей, Гермиона без стука потянула ручку на себя… Драко, растрёпанный и раздетый, стоял у стола к супруге спиной. Его хриплое дыхание похотливым шипением разрывало тягучую тишину. Малфой жадно вдавливался в лоно распростёртой под ним нагой женщины, наседал на неё, задыхался и почти рычал от удовольствия. Его дрожащие руки скользили по телу жертвы, безвольной и бесчувственной, исступленно касались её бёдер, сжимали колышущуюся от резких толчков упругую грудь, давили на смуглое лицо, ещё больше размазывая кровь, что вязкой струйкой текла изо рта Миссис Грейнджер. ◊ ◊ ◊ – Гермиона, ты в порядке? – очередной робкий стук в дверь и приглушённый обеспокоенный голос Джинни просачиваются сквозь щель между стеной и потолком в роскошную, светлую и душную комнату. Всплеск воды, ударившейся о бортики ванной, эхом отзывается в другом конце комнаты, когда Гермиона, распахнув глаза, вздрагивает. – Гермиона?.. Пришла твоя мама… В ответ тишина – неосознанная и ядовитая. Она сидела, обхватив колени костлявыми руками, позволяя тёплой, мягкой и переливающейся воде миниатюрным прибоем омывать её сбитые в кровь ступни ног, её колени и саднящие от многочисленных ушибов бёдра. Как приятно и волнительно было ощущать ласковое биение на своей коже водной стихии, которая сдирала с неё многолетний слой грязи, пота, боли и пыток, накладывая на кожные покровы новый слой, пахнущий ароматом фиалок и травяного бальзама. Нет, Гермиона ни о чём не жалела. Решение пришло за считаные мгновения, за которые Малфой, с каким-то животным остервенением наслаждавшийся телом её матери, так и не успел понять, что за ним наблюдают. Когда схваченная в приступе безумного гнева мраморная статуэтка рухнула на затылок Драко, она не испугалась. Она молча смотрела на то, как хрипящий супруг оседает на пол, как на паркете вокруг его головы расползается кровавый нимб, пропитывающий белоснежные пряди, как стекленеют уже давно остекленевшие от гниения души глаза. Гермиона не жалела, когда поняла, что пульс Драко растворился в его венах пузырьками углекислого газа и замер навсегда. Одна ночь – и жизнь превратилась в плохо смонтированный фильм ужасов. Гермиона не жалела, когда родила мёртвого ребёнка в чёрных стенах Азкабана, покрытых гниющими водорослями, впитавшими в себя смрад и вонь человеческих тел – живых трупов. Она не жалела, когда друзья, навещая её в темнице, что-то лепетали насчёт опубликования скандала с потомком известного рода на первых полосах газет. Она знала лишь то, что солнце в глазах той, кого она любила больше собственного сердца, было для неё самым важным. Сейчас оно потускнело от горечи, осунулось и поблёкло от боли за единственную дочь, от унижения и частых нервных срывов. Однако оно продолжало тускло светиться в больших медовых глазах. Это была почти победа. Гермиона, водя пальцем по воде, оставляя на ней моментально заживающие, сращивающиеся раны, в очередной раз вздыхает – только на этот раз свободно. – Я уже иду… Скажи маме. ◊ ◊ ◊ Драко опоил мать Гермионы снотворным зельем, но, видимо, немного переборщил с дозой, отчего у женщины потекла кровь изо рта \это, скорее всего, невозможно, но пусть будет так\.