Маленькая Вселенная моих работ.

– Дед! Дедушка!.. Смольную тишину безмятежного дневного зноя разрушил мальчишеский крик. Старец, сидящий в тени раскидистого, древнего, как сама смерть, дуба, оглянулся. Прыгавшая у его ног сизая птичка пугливо встрепенулась и взлетела под купол могучих шелестящих ветвей. – Де-е-ед!! Обхватив губами горлышко трубки, из жерла которой лился благовонный табачный дым, старец прищурился, разглядывая бегущего по гребню холма внука – Ваара, долговязого, кудрявого, слегка похожего на молодого оленёнка. За ним, двигаясь отнюдь не так проворно и легко, мчались соседские мальчишки. Через несколько минут Ваар затормозил у ног старца, часто дыша и хватаясь рукой за правый бок. – Я тебя везде ищу! Старик хитро прищурился, причмокнув губами, выпуская изо рта колечки сизого дыма. – Плохо, видать, искал. – Да знаю, знаю… – мальчик нетерпеливо отмахнулся. – Дед, это мои друзья, – Ваар указал на столпившихся позади ребят, с интересом поглядывающих на длинную и очень ухоженную белоснежную бороду старца. – Они хотят услышать рассказ про Эридана и Гель. Дед весело усмехнулся, задумчиво и будто бы даже пытливо оглядев мальчишек, неловко переступающих с ноги на ногу. – Ну, что ж, ежели так, то пусть твои друзья сядут ко мне поближе… Можно лечь на траву, закинуть руки за голову, при этом внимательно слушая, временами вздрагивая и вздыхая… Готовы? Мальчики, рассевшиеся полукругом у ног старика, дружно закивали головами. Их глаза, кажущиеся ещё слишком большими на худых детских лицах, восторженно загорелись, блестя и пылая на солнце, как горные камни-самоцветы. Старец расплылся в улыбке и, устремив взгляд в небо, вздохнул. – Тогда слушайте…

◊ ◊ ◊

Это было столетия назад, когда единственной матерью человечества считалась Земля, полная жизнетворных эликсиров и цветущего изобилия. В то время народы, заселяя материки, беспрестанно враждовали, уничтожая друг друга с ненавистью обезумевших зверей, разграбляли страны, заключали недолгие перемирия и вновь, через месяцы тихой жизни, бросались в пожарище варварских войн. Но существовал один, самый просветлённый и мудрый народ, – дайны, – который отказался сражаться с ближними, убивать детей и поджигать дома бедняков. Пока другие терзали тела своих врагов, дайны скрылись в лесах, тем самым отрёкшись от внешнего мира, похоронив себя в самом сердце природы. Веками дайны жили в дремучих чащах, укрытые тенями вечно зелёных исполинских кипарисов и сосен, защищённые непроходимыми дорогами. И сложно было представить себе жизнь более гармоничную, чем у этого лесного народа, подчиняющегося только своим, древним, как барханы пустынь, законам. Их деревни не горели, на их земле не проливалась кровь, их дети не умирали от болезней – дайны учились гармонии у природы, что приютила их, и не понаслышке знали об истинной сути вещей. У дайнов был свой вождь, которого выбирала вся община каждые тридцать лет во время летнего солнцестояния. В то время властью решать судьбы своего народа обладал молодой юноша по имени Эридан. Красив, статен, черноволос и сероглаз, умён и скромен, мужественен и добр – он был гордостью своей матери и настоящим вождём своего племени. Но как бы не был Эридан светел душой, в сердце его таилась одна тёмная и жгучая, как змея, тайна – он был влюблён. Её звали Гель, и была она красива, как Хранительница Весны. Своими золотыми кудрями, зелёными глазами, в которых отражался весь шёлк лесов, и вызывающей улыбкой на губах она в одночасье покорила сердце Эридана, заставив его терзаться, а влюблённых в него девушек страдать. Гель обладала порывистым, необузданным, вспыльчивым и игривым характером – её не любили в деревне, зачастую побаивались и шептались, что в её жилах течёт демонская кровь. Однажды Эридан скрылся от общины и направился в лес, сквозь чащи на поляну лютиков. Он знал, что Гель там – каждый день она собирала цветы в плетёную корзину и относила их домой. Юноша торопился и с замиранием влюблённого сердца ждал встречи. Кровь стучала у него в висках, зной раскалял молодое красивое тело, а под ноги будто специально бросались твёрдые коренья кипарисов и серые камни, но Эридан и не думал повернуть назад. Гель встретила его холодно и сдержанно, однако, несмотря на показную гордость и высокомерность, в глазах её танцевал колдовской огонь, делающий их её более пугающими и оттого прекрасными. Эридан знал, что девушка всего-навсего смеётся над ним и его любовью, смеётся зло и обидно, упиваясь своей властью над ним, но он всегда верил, что искренность и добро помогут ему завладеть её неприступным, каменным сердцем. В тот день Эридан преподнёс Гель самый драгоценный, достойный поистине настоящей королевы подарок – ожерелье Снов. Сердце изделия загадочно мерцао лесной зеленью и синевой горизонта, а от него, напоминая ажурные крылья, отходили золотые нити, нестерпимо блестящие на солнце. Но как бы не был лестен такой подарок и как бы не был он прекрасен, сердце Гель не дрогнуло, на губах не заиграла улыбка, и лишь глаза на миг вспыхнули каким-то желтоватым сиянием, жутким и пугающим. Когда Эридан попытался вложить ожерелье в её ладони, Гель, усмехнувшись, отвернулась. И тогда юноша вдруг рассвирепел. Изменившись в лице, он в сердцах ударил изделие о близ лежащий камень, покорёжив золотые крылья, и поклялся, что он найдёт такой подарок, который вызовет в душе девушки настоящую бурю. Гель лишь рассмеялась в ответ на пламенные, полные безрассудства обещания Эридана. С этого момента юноша словно потерял голову. Он днями и ночами проводил в мастерской, обрабатывая драгоценные камни и завивая нити золота в изящные узоры. Люди, видя, что делается с молодым вождём, качали головами и тревожно перешёптывались. Но Эридан будто не чувствовал беды. Через неделю он подарил Гель ажурную диадему, украшенную кроваво-лиловыми рубинами, затем оберег Луны, сделанный из осколка звезды и переливающийся всеми цветами сирени и лазури. День за днём он преподносил Гель новые подарки, но та продолжала над ним насмехаться. И тогда Эридан решился на страшный поступок: осквернить Древо Жизни своего народа – священный, могучий дуб, росший на вершине холма. Древо Жизни дайны чтили, как Бога в обличье узника природы, и никто и никогда не смел причинить ему боль. Когда Эридан оказался перед Древом, у него на миг перехватило дыхание: могучий ствол дуба, покрытый буро-жёлтой корой, ослепительно сиял на солнце, словно облитый позолотой, а листья его, тихо подпевая шёпоту ветра, распространяли вокруг себя чистый, чуть горьковатый, клейкий аромат. Но восхищение Эридана длилось недолго. Схватив топор, юноша с душераздирающим криком ударил остро заточенным наконечником по стволу Дуба. Древо содрогнулось и разгневано зашелестело, но Эридан не собирался останавливаться до тех пор, пока в коре его не засияет огромная светлая рана. Юноша сотворил новое ожерелье равное по красоте лишь украшениями небесных Богинь. Много бархата и шёлка, серебра и жемчуга ушло на его создание, но Эридан и не думал об этом. Ведь в самом центре ожерелья сияло картина, вышитая из коры Древа жизни. Юноша преподнёс Гель ожерелье с торжествующей улыбкой. Девушка, взглянув на его творенье, неожиданно побледнела и, пошатнувшись, издала тяжёлый горестный стон. А затем вдруг рассвирепела. Волосы её, взметнувшись вверх под порывом ветра, разметались по плечам, глаза окрасились в совиный жёлтый оттенок, а губы искривила судорога гнева. Эридан, в ужасе отпрянув от Гель, кожа которой стала стремительно покрываться древесной чешуёй, закричал, когда та заговорила с ним незнакомым, жутким мертвенным голосом. Упав на траву, юноша закрыл лицо ладонями, чтобы не видеть ту, кого так страстно любил. Теперь перед ним стояла не красавица Гель, а чудовище, похожее на живое дерево, ужасное и отвратительное. А та, что когда-то была хрупкой девушкой, грозно расхохоталась. Она поведала Эридану, что является хранительницей Древа Жизни и его дочерью, одной из миллиона, но самой любимой. Она защищала и оберегала своего отца, и теперь должна отомстить обидчику за его боль. Но Гель не захотела убивать самого Эридана – может быть, в ту минуту он показался ей слишком жалким и беспомощным. Она прокляла его народ. И когда последние слова страшного заклятья сорвались с её губ, Гель исчезла, подарив Эридану напоследок насмешливый взгляд и злой хохот. Гель исчезла, и больше никогда не вернулась в эти края… …Когда молодой вождь вернулся в селенье, он увидел только пустые дома, смотрящие на него чёрными глазницами-окнами. Проклятие Гель обрело сокрушительную силу, превратив всех людей, весь этот мудрый и добрый народ в бесплотных теней – призраков, всего лишь в сгустки тумана, призванных вечно бродить по земле, оплакивать свои жизни, жалеть и ненавидеть Эридана, обрёкшего их на такие страдания, мучатся и не находить покоя. Отныне и навек дайны исчезли с лица земли. История прекрасного народа оборвалась с историей безумной человеческой любви. И отныне каждый, кто был влюблён или любим, знал, что как бы ни был затуманен разум и опьянена душа, а шаг против природы, против законов, против человечности и самой жизни, карается вечными муками совести…

◊ ◊ ◊

На поляне повисла тишина. Мальчишки, широко раскрыв глаза, переглядывались и качали головами, некоторые сердито шмыгали носом, пытаясь скрыть от других свою грусть. Старец вздохнул. Он подсыпал в трубку измельчённого табаку и перемолотых сухих трав, пахнущих терпко и остро. – Дед… – вдруг проговорил Ваар. – А что стало с Эриданом? – С Эриданом? А ничего. Ушёл он оттуда, в другие края, надеялся всё забыть. – Но как он справился с таким горем? – С любым горем можно справиться, если тот, кому ты причинил боль, тебя простил… Эридан раскаялся в своём поступке, и Древо Жизни даровало ему прощение и вместе с тем надежду на счастье. Сжалившись над дайнами, Древо освободило их, позволив им уйти в другие миры… У Ваара дрогнули губы. – Это грустно, дед… – Грустно? – старик расплылся в улыбке. – Нет, мальчик мой, эта история не предназначена для грусти. В ней слишком много надежды, чтобы предаваться страданиям… …Вскоре ребята, всё ещё опечаленные, понуро побрели домой, думая каждый о своём. А старец устремил взгляд в небо, словно о чём-то задумавшись, словно что-то вспоминая и о чём-то сожалея. Дерево, как будто услышав его мысли, робко заголосило на языке танцующих листьев. Старик улыбнулся, когда одна из нижних ветвей дуба ласково легла ему на голову, пытаясь утешить и успокоить. Спина деда, прислонённая к тому месту, где были видны зажившие рубцы на коре дерева, почувствовала тепло. И серые глаза старца, столь похожие на глаза некогда молодого Эридана, засветились мягким, успокаивающим, счастливым блеском.