Пусть сердцу вечно снится май

Цветы поблёкли; Деревья голы. Сады заглохли, Печальны долы. И птиц не слышно, Все улетели. В последний раз весне Песню спели. Сергей Есенин

Молодая женщина подняла голову от работы: в дверь настойчиво позвонили. Странно, подумала она, поднимаясь из-за стола: обычно муж всегда сам открывал дверь ключами. Она вышла из комнаты и прошла по коридору, немного усталая, но несмотря на это и на возраст, все еще по-девичьи стройная и легкая. Стоял август, и лучи догорающего солнца бросали косые полосы света сквозь окно кухни в коридор. Она по привычке взглянула в глазок, хотя прекрасно знала, что это муж: больше никого и не могло быть. Взглянула, да так и замерла, прижавшись щекой к прохладной обивке. Потом отодвинулась, словно испугавшись, прижалась к двери и замерла, притаилась, окончательно становясь похожей на ребенка. Незваный гость не думал звонить повторно. Он ждал. Она помедлила в нерешительности, настороженная, как вспуганная птица. А потом вдруг встрепенулась, стряхивая с себя оцепенение, подняла голову и, щелкнув замком, отворила дверь. Она стояла перед ним спокойная, хоть и немного удивленная, и смотрела на него, слегка улыбаясь, как следует улыбаться гостям, хоть и не очень им рады. Эта вежливая улыбка успокоила его. Он ждал неприязни, страха, удивления, он не исключал радости — и все это его пугало. А она вела себя так, как и полагалось вести себя при встрече с чем-то далеким, почти совсем забытым, но снова встретившимся где-то в другой жизни. Далекой и чужой для него жизни, как и его жизнь была давно далека и чужа для нее. Косые солнечные лучи заливали светом лестничную площадку. Одна полоса легла из-за угла, там, где были лифты, вторая протянулась по лестнице и окатывала светом мужчину, выхватив из тени его летнюю рубашку, ежик волос и брюки. Всполошенные распахнутой дверью пылинки успокаивались и лениво замирали в воздухе. Какое-то время они стояли — мужчина и женщина, такие разные и оба чуть удивленные, молча изучая друг друга, вызывая в памяти образы прошлого и сравнивая их с настоящими. Они не могли не измениться за столько лет. Они изменились. Он — немного, она — сильнее. Он сменил броскую яркую одежду на обыкновенную, стал спокойнее и как-то степеннее, только волосы по-прежнему алели кровавым ежиком у него на голове, да солнечные очки скрывали глаза. Женщина глядела на него задумчиво и почти равнодушно, с долей какого-то серьезного детского любопытства, словно ей было очень интересно, но вместе с тем все равно. Потом, вздрогнув, она очнулась и, улыбнувшись своей невоспитанности, посторонилась, пропуская мужчину в квартиру. Потом привычно достала из шкафчика тапочки для гостей и в нерешительности повернулась к нему. Он покорно скинул ботинки. — Пойду поставлю чай, — озабоченно проговорила она тогда и направилась было в кухню, но мужчина удержал ее за руку. Она недоуменно и как-то растерянно обернулась, словно хотела сказать: зачем вы это делаете? Я не понимаю. Нужно поставить чайник. Разве вы не понимаете? Мне нужно поставить чайник. Когда приходят гости, нужно ставить чай. Зачем же вы меня держите? Он немного растерялся под этим взглядом. Потом, не отпуская ее руку, посмотрел ей в глаза и с легкой улыбкой сказал: — Здравствуй, Ежевика. Ей это не понравилось. — Не надо, — серьезно попросила она, морща лоб. — Не называй меня так. Я уже давно не она. — Я не могу, — честно признался мужчина. — Ты для меня всегда ею останешься. Она вздохнула и пошла на кухню. Мужчина побрел за ней, оглядывая квартиру. Жила она ни бедно, ни богато — в общем-то, как все, хотя было заметно, что совсем недавно был сделан ремонт. Но это ощущение обычности было обманным. Мебель была дорогая, хорошая, хоть и простая на вид, словно хозяйка квартиры хотела показать: вот, мол, живу как все, не хорошо не плохо. Это было необычно для нее — простота и скромность при явном достатке. Неужели она настолько сильно изменилась? — с испугом подумал мужчина. Он ускорил шаг и вошел в кухню, тревожно вглядываясь в хозяйку квартиры, словно ожидая и боясь разглядеть в ней перемены. Она доставала из подвесного шкафчика чашки. Чашки стояли на верхней полке, поэтому она по-смешному приподнялась на цыпочки, и до того трогателен был этот жест, что у мужчины перехватило дыхание. Стройная, как тростинка, с тонкими кистями рук и щиколотками, она казалась подростком, каким он ее когда-то знал. Но вот она повернулась к нему, и подросток пропал. Перед ним была еще молодая женщина, но уже, конечно, давно не девочка. Лицо ее было усталым — это была обычная, давно привычная для нее усталость. — Присаживайся, — предложила она. Он сел. Она поставила на стол две чашки, достала печенье. Потом заглянула сначала в один шкафчик, потом в другой. — Почти ничего нет для чая, — виновато сказала она. — Если бы я знала, что ты придешь… Интересно, что бы ты тогда сделала, подумал он. Она, наверное, тоже подумала об этом, потому что приостановилась в задумчивости. Потом рассеянно открыла тот шкафчик, в который уже заглядывала. Мужчина незаметно наблюдал за ней. Странно, но сейчас она казалась ему даже красивее, чем раньше. Она выскользнула из кухни и направилась в дальнюю комнату. Он прислушался. В квартире было очень тихо, только с улицы через открытое окно доносился шум улицы и детские голоса. Он посмотрел в окно. На раскаленный пыльный двор, окруженный с трех сторон серыми стенами, опускался вечер. На площадке с визгом носились дети, играя в салочки. Березы тихо шелестели тусклой листвой. Она вернулась с коробкой шоколадных конфет. — Подтаяли, наверно, — пробормотала, разрывая обертку. Поставила на стол. Села напротив него, подперев кулачком голову. Закипал чайник. Она смотрела в окно. На улице радостно взвизгивали дети. Их голоса очень ясно долетали до девятого этажа, почти не приглушенные расстоянием. Мужчина разглядывал ее. Темные волосы, собранные от жары в пучок — непослушная прядка выбилась и легла у виска. Тонкие полумесяцы бровей — не подкрашенные, свои. Глаза в обрамлении негустых ресниц глядят из-под полуприкрытых век куда-то во двор. Тонкий, чуть вздернутый нос, тонкие губы, заостренный подбородок — все черты ее лица тонкие, аккуратные, и сама она вся маленькая, аккуратная, хотя на самом деле рост у нее средний. Рука, подпирающая щеку — длинные пальцы, узкая кисть. Золотой ободок колечка. Мужчина посмотрел в окно. Не носится ли там, во дворе, среди загорелой ребятни и ее дочка? Почему-то ему хотелось, чтобы у нее была именно дочка. Такая же маленькая, хрупкая, русоволосая девчушка, какой когда-то была она сама. Чайник закипел. Она поднялась. Они пили чай и молчали. Им не о чем было говорить. О прошлом — не хотелось, о настоящем — было скучно. А о будущем — нечего. За окном догорал поздний августовский день. Дети утомились бегать и затеяли какую-то новую игру. Она сидела, глядя во двор. Может, наблюдала за дочкой, а может — не хотела глядеть на него. Он выбрал бойкую девчушку в ярко-розовом сарафане и загадал, чтобы она была ее дочь. Они не просидели так и пятнадцати минут, когда в двери щелкнул ключ. Она быстро поднялась, но ничего не произнесла и осталась беспомощно стоять на месте. Закусив губу, она стояла, придерживаясь за край стола, и словно не знала, пойти в коридор или остаться на кухне. — Муж? — тихо спросил мужчина. Она кивнула. — Ревнивый? Она покачала головой, потом улыбнулась смущенно и опустилась обратно на стул. Ей было неловко. Послышались шаги, и в кухню зашел невысокий мужчина с портфельчиком. Он был средних лет, темноволосый и довольно приятной наружности. Заметив гостя, он очень удивился. Гость нагло глядел на него. — Здравствуйте, — сухо сказал ему муж, потом подошел к ней и, наклонившись, поцеловал в щеку: — Привет. — Привет, — ответила она, пряча глаза и чему-то улыбаясь. — Ты голоден? — Ничего, — ответил он. — Не хочу тебе мешать, — и вышел. Она покачала головой, все также несильно улыбаясь чему-то, известному только ей одной. Потом посмотрела на него. — Что-то мы совсем как чужие. Даже поговорить не о чем. Как поживаешь? Говорила она неохотно, но он решил этого не замечать. Он рассказал ей о себе — то немногое, что случилось в его недо-жизни, и что можно было рассказать, рассказал и про всех, про кого знал — про Лэри и Спицу, про Сфинкса и маленького Слепого с другого круга, про Черного, про Курильщика и медведя Рыжей… На Рыжей он запнулся и ненадолго замолк. Он давно не вспоминал о ней не мимолетом, о своей сестренке, которую уже никогда не увидит… Счастлива ли она там, с Лордом? Ему хотелось в это верить. Он верил. Она долго молчала. Он знал, что и ее захватили воспоминания. — Совсем давно, где-то через год после выпуска, я видела Крысу пару раз, — медленно сказала она. — А потом она навсегда исчезла… — она посмотрела на него. — Да, — кивнул мужчина. — Правильно… Она теперь там. — И она тоже… — И она тоже. И она тоже, повторил про он себя. А я? Они еще долго просидели напротив друг друга. Она рассказала ему про себя: про мать, которая поддержала ее, всячески помогала, и когда она поступала в институт, и потом. Поступила она со второго раза. Три года назад мать умерла. Рассказала про брата, который уехал учиться за границу, да так и не вернулся — не захотел, про шестилетнюю учебу в институте, про то, что уже пять лет замужем. Муж зарабатывает хорошо, она — тоже. Она не стала говорить ему, что жизнь ее не так хороша, как кажется с первого взгляда. Работа, поначалу любимая, превратилась в скучную обязанность, семейного счастья она так и не обрела, вечная усталость, ее неизменная спутница — усталость не от работы, а от серости и однообразия тенью следовала за ней. Вечер погас. Из окна тянуло прохладой. — Поужинаешь с нами? — спросила она. Ей не хотелось, чтобы он оставался. — Мне пора, — ответил он. Странное было их прощание. Им обоим словно было неловко, оба не знали, что сказать. Словно напрасно встретились они в этом мире. Впрочем, несмотря на это ощущение неправильности, мужчина не жалел, что пришел. А она не знала, придет ли он еще. И тем более не знала, хотелось ей этого или нет. Она не спрашивала, придет ли он еще. Он не говорил. Он вышел на лестничную клетку. — Ну, пока? — сказала она. — Пока. Щелкнул замок в двери. Он вызвал лифт. Лифт пополз откуда-то снизу. Было тихо и пахло пылью. Из раскрытого настежь квадратного окна тянуло вечерней зябкой прохладой. Безликие стены и пустые двери. Ему хотелось поскорей очутиться на улице, и он уже собрался сбежать по лестнице, но лифт раскрыл перед ним двери. Во дворе было пусто. Почти все ребятишки разошлись по домам. Он, не торопясь, пошел по направлению к остановке. В песочнице сидела девочка в розовом сарафане и сыпала песок в игрушечную чашечку, неслышно шевеля при этом губами. Лицо у нее было серьезное. На краю песочницы сидела большая кукла. Видимо, она и была собеседницей малышки. Мужчина остановился, глядя на девочку. Из глубины двора к ней спешила какая-то женщина. Девочка собрала чашечки и блюдца, прихватила куклу и ушла вместе с ней. Мужчина усмехнулся и пошел своей дорогой. Женщина, наблюдавшая за ним из окна, провожала его взглядом до тех пор, пока он не скрылся из вида. И, когда его не стало видно, она почувствовала облегчение. Вспыхнул свет, и в кухню вошел ее муж. Она отошла от окна и принялась торопливо собирать ужин. — Ты расскажешь, кто это был? — спросил муж, усаживаясь за стол на место гостя. Нет, поправилась она. Это гость тогда уселся на место мужа. — Да так, — небрежно ответила она, не поворачиваясь от плиты. — Один знакомый из того дома-интерната, в котором я провела детство. Я тебе, кажется, рассказывала. — То-то я смотрю, странный он какой-то, — сказал он, ухмыльнувшись. — Волосы крашенные, какие-то дурацкие очки… Она промолчала. Масло на сковороде шипело и брызгалось. — О-о, — потер руки муж, втягивая носом воздух, — вкусненьким запахло. Какая ты у меня все-таки молодец. Хозяюшка. Женщина усмехнулась, вытирая руки полотенцем. Потом поставила на стол тарелки и села напротив. Муж ел. Еда в ее тарелке остывала. Подперев ладонью щеку и чуть склонив голову вбок, она также, как и накануне с гостем, сидела, глядя на мужа. Странное лицо. Вроде совсем родное, а вроде — чужое, незнакомое. Последнее время она часто ловила себя на том, что разделяет мужа на родного и чужого. Это зависело от многих причин. От его настроения, от дня недели, от ее собственного состояния. Когда в выходные они оставались дома или даже отправлялись вдвоем на прогулку — муж казался ей родным. Иногда же он с утра был чужим, сердился и потом обязательно уходил из дома. В будние он обычно был чужим в начале вечера, когда только приходил с работы, и родным — в конце, когда поел и отдохнул. Тогда он добродушно подшучивал над ней и обнимал ее. Может ли быть человек и близок, и далек одновременно? Оказывается, может. Она не раз в своей жизни убеждалась в этом, потому и не видела ничего странного в своем отношении к мужу. Когда он был родным, она его любила, когда чужим — терпела. Она убеждала себя, что счастлива, и тогда действительно была счастлива. Раньше она думала о том, что, будь у нее дети, она была бы счастлива постоянно. Последнее время она все реже думала об этом. Сейчас муж был чужой. — А волосы у него натуральные, — сказала она вдруг. — Что? У кого? — удивленно поднял муж на нее глаза. — А-а-а, ты про того. Ну натуральные, так натуральные, я что, спорю? Она отодвинула тарелку. Есть совсем не хотелось. — Ты что? — сказал муж. — Потом съем, — сказала она. — И все-таки, — сказал он вдруг. — Чего он приходил-то? Небось, хотел, чтоб ты по старому знакомству устроила его ко мне в фирму? — Откуда ему знать, что ты работаешь в фирме? — Ну не просто же так он пришел. — Просто так. — Что-то я не припомню, чтобы к тебе толпами ходили приятели и приятельницы из того интерната, — настаивал муж. Она прекрасно знала, что делает он это только из-за того, чтобы с ней поспорить. — Ко мне и правда никто никогда не ходил, — сказала она устало. — Ты же знаешь, мы с Цветиком почти ни о ком не знаем. Кто как живет, да и живет ли… Я, в общем-то, почти ни с кем там особо не дружила. Все были скорее приятелями. А про них не удобно узнавать, да и как-то не хочется… Ну, пришел он. Может, случайно узнал, где я живу. Не выгонять же мне его… — Ты так спокойно говоришь об этом, — сказал он. — А что, если я тебя ревную? — насмешливо добавил он. — Я прекрасно знаю, что ты никогда меня ни к кому не ревнуешь, — сказала она. Он пожал плечами, отнес свою тарелку к раковине и вышел. Это было правдой, и с правдой он обычно не спорил. Ей стало грустно. Разве о такой жизни она мечтала? Разве таким должен быть муж? Чужой. Собственник. Для него само собой разумелось, что она его собственность. Потому он тогда и поцеловал ее демонстративно, показывая гостю, что она его собственность. И она к этому давно привыкла. Она поднялась, собрала со стола чашки и стала мыть посуду. Сквозь шум воды она, прислушиваясь, пыталась угадать, что делает муж. Когда она зашла в комнату, он привстал с дивана, ухватил ее за талию и усадил рядом с собой. — Попалась, — сказал он с улыбкой. От его сердитости не осталось и следа. Она не сопротивлялась. Муж смотрел новости. Прислонив голову к его плечу, она рассеяно смотрела в голубой экран. Она не очень любила телевизор, предпочитая ему книги, и новости были одним из того немногого, что она позволяла себе смотреть. Но сейчас ее мысли витали где-то далеко, там, где она давно уже не позволяла им быть, — в прошлом, странным образом переплетаясь с настоящим. Она думала и о Сером Доме, в котором прошли ее детство и юность, и о людях, выросших там же, и об их судьбах, и о своей собственной судьбе. Она всегда знала, что ее судьба не будет исключительной, особенной. Она не мечтала о принцах на белых конях. Она знала, что их не существует. В этом и заключалась ее поразительная способность — никогда не мешать сказки с реальностью. Эту способность она приобрела на заре юности и никогда не забывала о том, что предшествовало этому. Она никогда не мечтала о другом муже, о другой жизни, о другой судьбе. Да, она устала, очень устала, но не желала себе другой участи. Если она и мечтала о чем-то, то только о ребенке. Но со временем это случалось все реже и реже. Она никогда не спорила со своей судьбой. Разве могла ожидать ее иная судьба, отличная от той судьбы, которой она жила? Она была просто обычным человеком, и всегда знала это. У нее не было, как у Русалки, комплекса серой мыши, и она никогда не страдала чрезмерной эмоциональностью Рыжей. Она думала и о нем тоже. Что заставило его почти через двенадцать лет отыскать ее? И зачем? Наверное, она знала ответ. Он тоже, как и многие дети Дома, оставшиеся в наружности, тяготился этой однообразной и серой жизнью. Как непохожа была эта реальность на реальность Дома! Кто-то не смог этого вынести. Кто-то боролся с этим, как он. Кто-то даже поборол ее, как она, хотя можно было подумать, что это не так. Но он был на грани срыва — она это видела, потому и искал он встречи с ней, чтобы, видя ее борьбу (или не-борьбу) найти в себе силы бороться дальше. Она же приняла эту серость и усталость как должное, потому реальность Наружности ее и не убивала. Просто была, как факт, и все. Она не заметила, как кончились новости, как муж ушел принимать душ. Ночью она долго не могла уснуть и лежала, глядя в потолок, по которому изредка проплывали белые полосы фар. Незваный гость растревожил воспоминания.