Пусть сердцу вечно снится май

В коридоре пусто. Лампы на потолке светят желто и устало. Ежевика медленно идет к своей комнате, касаясь пальцами стены. Ей совершенно не хочется спать. Это — предвестник нескольких бессонных ночей. Но она все-таки надеется, что ей это только кажется. Что, стоит ей оказаться в кровати, сон накатит на нее. Ежевика очень не любит бессонницу. В комнате царит полумрак. Верхний свет уже выключен, только все ночники, за исключением Русалкиного, горят. Русалка спит. По крайней мере, она лежит у себя на втором этаже, накрывшись почти с головой, и не высказывает ни малейшего признака бодрствования. Крыса, примостившись на подоконнике, вяло пускает в форточку сигаретный дым. Сколько же она может курить, раздраженно думает Ежевика. Вся комната уже провоняла сигаретами. Рыжей в комнате нет, матрас ее не застелен и свернутый лежит в углу. При появлении Ежевики Крыса на миг отвлекается от своего занятия. — А, это ты, — говорит она. И снова принимается курить. Делает она это так, словно для нее в этот момент ничего другого не существует. Только эта сигарета и эти сизые клубы дума, за которыми она наблюдает пристально-рассеяно, не через зеркала. — А разве ты ждала Рыжую? — удивляется Ежевика, успевшая приглядеться к привычкам новых соседок. — Русалка спит? — снижая голос, спрашивает она. Крыса несколько секунд глядит на кровать Русалки. Русалка не двигается, ее одеяло мерно вздымается и опускается в такт дыхания. — А кто ее знает, — говорит наконец Крыса. — Может, и спит. А может, и нет. Ежевика, закашлявшись, морщится. — Что это ты? — говорит Крыса. — Мы с Рыжей и так для вас стараемся, а если уж ветер сюда, что поделать, — она пожимает плечами. — А вообще, пора бы тебе привыкать. — Но гасит сигарету, с силой вдавив ее в пепельницу. — Легко сказать — привыкать, — Ежевика сдергивает со своей кровати покрывало. — А что делать, если в нашей комнате сроду не курили, и меня мутит от табака? Крыса заглядывает в свои бирки: — Что, свет погасили уже? — Нет еще. — Ну, значит, скоро погасят. — Ага… Ежевика достает из-под подушки пижаму в голубые якоря и направляется в душ. — Ты спать? — спрашивает ей вслед Крыса. Ей можно и не отвечать. И так понятно. — Ага, спать, — бормочет Ежевика, раздеваясь в ванной. — Было бы очень хорошо, если б спать. — Ей становится все яснее, что спать она сегодня ночью не будет. Когда она выходит из душевой кабинки, Крыса чистит зубы. Ежевика скидывает вещи и полотенце в угол, на тумбочку, и тоже достает зубную щетку. Наклонившись над раковиной, ловит в зеркале отражение Крысы. Черная неровная челка падает ей на лицо, и Крыса постоянно встряхивает головой, убирая ее. Без косметики Крыса — в принципе, обычная девушка, костлявая и словно какая-то облезлая. Некрасивая, тощая, не бледная, а даже какая-то зеленоватая, но никак уж не та вампирасса, которой она делается от косметики. Наверное, именно оттого Ежевика перестала чувствовать к ней не то чтобы антипатию, но уж брезгливое недоумение точно. Они вместе выходят из ванной. Крыса гасит свет в тамбуре. Они ложатся. Крыса пристраивается полулежа, с журналом. Ежевика гасит свой ночник и, закрыв глаза, пытается поймать сон. Ей даже удается ненадолго задремать. Очнувшись от этого зыбкого полусна, она открывает глаза. В комнате темно. Крыса уже уснула. Минут пятнадцать Ежевика ворочается с боку на бок, но сна нет. Тогда она зажигает свой ночник и тянется за книгой. Крыса беспокойно поворачивается, открывает сонные глаза. — Не спится? — сипло спрашивает она, приподнимаясь на локте. Потом падает обратно. Ежевика какое-то время наблюдает, как она вертится, вздыхая, потом затихает и через какое-то время начинает тихо посапывать. Книга эта с самого начала идет у Ежевики с трудом, перебоями, а сейчас и вовсе не читается. Какое-то время Ежевика насилует свой мозг, потом, плюнув, откладывает книгу и какое-то время тупо смотрит в потолок. Потолок испещрен паутиной потрескавшейся штукатурки. Кот мирно спит в ногах кровати, но будить его Ежевика не решается: удерет еще под кровать или в тамбур да примется гонять чего-нибудь. Она выпрастывает одну ногу из одеяла и пихает ее под теплый кошачий бок. Нога холодная, и очень приятно греться о кота. На часах час ночи. Лежать дольше невыносимо. Ежевика откидывает одеяло и тихо, стараясь никого не разбудить, выползает из кровати. Натягивает брюки, толстовку и, прихватив фонарик, выскальзывает из комнаты. Успев заметить, что Рыжая так и не вернулась. Ежевика не любит ночной Дом. Но иногда это — хорошее снотворное. Бывает, что, вернувшись с такой прогулки, она засыпает, как убитая. Тихо прикрыв за собой дверь, она какое-то время стоит в коридоре, давая глазам привыкнуть к темноте — зажигать фонарик без необходимости не хочется. Коридор девичьего крыла она минует быстро. Наткнуться на Крестную — не самая лучшая перспектива, а, поговаривают, она иногда курирует коридор по ночам. Поэтому Ежевика быстро и бесшумно минует темную груду матрасов в холле и дверь дежурной воспитательской комнаты, которая сейчас темна, и выходит на Перекресток. На Перекрестке тихо. На Перекрестке темнота, только от окон стелется серая дымка почти незаметного света — отблеск снега и редких дальних фонарей. Почти ощупью добравшись до окна, Ежевика пробегает пальцами по пыльному подоконнику. Потом, прижав лицо к холодному стеклу, долго вглядывается в темные силуэты голых деревьев за окном. Они вырастают корявыми ветками на смутно белеющей пелене сугробов. Где-то вдали мерцают пятна уличных фонарей. Все остальное тонет в грязно-белой снежной пороше. Ежевика долго глядит в окно, и лоб у нее замерзает. Очнувшись, она отодвигается, улыбается, замерев, трепетно дышит на стекло и выводит пальцем какой-то узор. Идти на мальчиковую половину ночью опасно. Так говорит Рыжая. И неизвестно, где Рыжая проводит теперь ночи. Ежевика тихо выходит в коридор и спускается по лестнице на первый этаж. Она ступает намеренно тихо, так, чтобы ее шагов не было слышно совсем. Она не боится, тем более на первом этаже должно быть пусто, только если встретится кто случайно. Нет, она совсем не боится. Это что-то вроде игры. Ей нравится, когда ее совсем не слышно в безмолвном Доме. Нравится, когда она словно сливается с темнотой, растворяется в надписях по стенам и становится словно частичкой Дома. Это ощущение не приходит быстро. Сегодня она поймала его только на линолеумном полу Перекрестка. Держась рукой за перила, Ежевика спускается. Она играет в эту игру давно, и ее кеды ступают сейчас мягко и бесшумно, словно бы и не касаются вовсе истоптанных ступеней. Она не шаркает всей ступней, а наступает сначала пяткой и только потом — подошвой и носком. Она спускается во мрак. На первом этаже нет окон, и тут царит кромешная тьма. Но Ежевика не спешит зажигать фонарик, зажатый в левой руке. Ей хочется раствориться в этой темноте, насколько это будет возможно. Не дойдя до конца нескольких ступеней, она вдруг замирает — ей послышалось чье-то дыхание, какой-то шорох. Оступившись, она неосторожно шаркает кедой по ступеньке. Дыхание замирает. Кто-то настороженно ждет. С наибольшей осторожностью Ежевика сходит на вторую ступеньку, затем на первую и, спустившись, прислушивается. Кругом тишина. Но она уверена, что здесь кто-то есть. Кто-то, кто прячется под лестницей. Протянув вперед руку, она медленно, боком, продвигается вперед в кромешной тьме. Можно, конечно, тихо уйти, но одной в спящем дома томительно и тоскливо. Медленно, маленькими шажочками она бесшумно ступает вперед, но рука ее касается лишь воздуха. Может, ей только показалось? Но конце концов, кому она может помещать? Если только не какой-нибудь влюбленной парочке, запоздало мелькает у нее в мозгу, и тут же пальцы ее натыкаются на что-то.  — Ты кто?! — дико вскрикивает тень, отшатываясь, и голос кажется Ежевике каким-то знакомым. Она сама, не ожидая такой реакции, приседает, пугаясь не меньше этого кого-то. Слышно, как щелкает кнопка фонарика, и Ежевику окатывает лучом яркого света. — Это я, — ослепнув от света, бьющего прямо в лицо, и инстинктивно закрываясь рукой, говорит она этому кому-то. — Ежевика. Яркий луч, дрогнув, убегает на пол. И в тот же момент Ежевика понимает, кто перед ней. — А-а, это ты, — с облегчением гнусаво тянет Рыжий, но она не уверена, что он вообще знает о ее существовании. Зажмурившись, она трет пальцами веки. В глазах плывут и прыгают яркие пятна. Ее догадка подтверждается. — Как, ты говоришь, тебя зовут? — осведомляется Крыс, почесавшись (луч фонарика дрожит какое-то время по стене, потом снова останавливается на полу). — Ежевика, — повторяет она и несколько раз моргает, чтобы отогнать пятна и круги. — А я — Рыжий, — с ухмылкой произносит он. — Я знаю. Какое-то время Крыс думает, что бы еще сказать. — Ммм… — наконец глубокомысленно произносит он. И снова замолкает. Потом наконец находится: — Чего это ты по ночам шатаешься? Ты же так сказать пай-девочка, вроде Русалки. Погоди-ка, — вдруг перебивает он сам себя. — Ежевика, говоришь? — Ага, — Ежевика, заложив руки в задние карманы брюк, смотрит на стертый линолеум в ярком пятне света. Рядом белеет кроссовок и уходит в темноту штанина в грязновато-розовые разводы. Больше ей ничего не видно, весь Крыс словно бы прячется в тени. Но ей нетрудно восстановить в памяти его знаменитую внешность. — Значит, это про тебя мне жаловалась Рыжая? — хмыкает он. — Это тебя заселили на место Кошатницы? — Да, — неприветливо отзывается Ежевика. — Ну, и что скажешь? — А чего мне говорить? Рыжий, кажется, доволен. Он гасит фонарик и чем-то шуршит на полу. Потом говорит ей из темноты: — Присаживайся, что ли, раз пришла. Милости прошу к нашему шалашу. Ежевика колеблется. Крысиный вожак у нормальных людей вызывает обычно здоровое отвращение. С другой стороны, будь в Доме нормальные люди, никто не сумел бы опустился до такой степени, как Рыжий. Вообще-то он ей неприятен, всегда был неприятен. Но и оставаться одной в спящем Доме очень не хочется. — Ну, чего ты копаешься? Задумалась о судьбах мира? Садись давай, — нагло требует Рыжий откуда-то из темноты. Ежевика осторожно опускается на корточки, пытаясь нащупать рукой, на что именно ей предлагают присесть. Не на полу же он сидит. Ее пальцы натыкается на что-то, и она тут же отдергивает руку, потому что это сам Крыс. Но ее руку моментально ловят и тянут куда-то. Пальцы Рыжего не намного теплей ее пальцев. Ежевике ничего не остается, кроме как потянутся следом, и вот она уже сидит на чем-то, что отдаленно напоминает брезент с палатки. Ежевика не сразу догадывается, что это спальный мешок. Она озадачена. Ей очень хочется спросить, отчего он решил заночевать под лестницей. Но она молчит. Рыжий же, словно угадав ее мысли, говорит несколько смущенно: — Ты не удивляйся, что я тут. Мне, как бы сказать, так удобнее. Ежевика недоверчиво усмехается. Она, конечно, знает, что Крысы спят в спальниках, предпочитая их нормальным кроватям. Но о том, что спят они по разным темным углам Дома, ей слышать не приходилось. — Да, да, — говорит Рыжий. — Ты не обращай внимания... А что привело сюда тебя, детонька? Такую правильную и послушную девочку?  — Бессонница, — отвечает Ежевика, морщась. — Знаем мы такие бессонницы, — насмешливо отзывается он. — Как же, кто поспорит. Которая нон эст медикабилис хербис. — Чего? — ошарашено переспрашивает Ежевика. — Хербис, — поясняет он охотно. — Хер-бис. Амор. Которая травами не лечится. Что такое амор, ты хотя бы знаешь, я надеюсь? — Знаю, — говорит Ежевика. — Я просто слегка обалдела. — А! — торжествующе восклицает Рыжий. — Я так и знал. При первом знакомстве знаешь что самое главное? — Что? — покорно говорит она. — Самое главное при первом знакомстве с девушкой — это ее поразить. И это очень легко удается, если по виду ты — вообще неграмотный. Ежевика смеется и понимает, что главный Крыс уже не кажется ей таким противным. — Знаешь, — говорит она, чтобы хоть что-то сказать. — Я читала один рассказ. Там был один такой умный. На свиданиях он первым делом вываливал на девушек кучу всевозможной информации и брал их тепленькими, пока они не успевали прийти в себя. А потом он влюбился в одну девушку и решил покорить ее тем же способом. Только вот эта девушка работала где-то в редакции, наборщицей что ли словарей и энциклопедий, не помню точно. — И, конечно, уделала его? — Уделала. Рыжий хмыкает. Дальше они сидят молча. От Крысиного вожака медленно распространяется убийственный дух курева. Кажется, он прокурен весь насквозь. Видимо, поразив в самом начале, он считает, что большего не требуется и теперь он неотразим. А может, он раздумывает о бедном эрудите, которого уделала какая-то там наборщица энциклопедий. Ежевика тупо смотрит перед собой и ждет, когда же уже глаза наконец привыкнут к темноте. Глаза привыкать не собираются. А может, здесь просто слишком темно. Ежевике слышно, как Рыжий ерзает на мешке. Потом он говорит с пренебрежением: — А ты большая книгочейка, золотце? — Ну как сказать, — несколько неприязненно откликается Ежевика, раздумывая, как бы так попросить его исключить всяких "детонек" и "золотцев", чтобы не нарваться на нарочное употребление этих словечек через два на третье. — Это не смысл моей жизни. Но я люблю читать. В отличие о некоторых, добавляет она про себя. Выучить, как попугай, одну латинскую фразу, — это тоже не верх мастерства. Кажется, пора уходить. Ей не очень хочется уходить, все-таки живой человек, а не тьма пустых коридоров. Но она никогда никому не навязывается. — Ладно, — говорит она, — мне пора. Надо и честь знать. Она собирается подняться, и Рыжий фыркает насмешливо: — Куда ты собралась? Если у тебя на самом деле свидание, могла б и сразу сказать. Тоже мне — конспираторы. Везде одни конспираторы. Да идите вы в задницу, честное слово. — Но это правда, — удивленно говорит Ежевика, хмуря брови. И добавляет смущенно: — Вообще-то я думала, что это у тебя здесь свидание. Рыжий начинает ржать. — Свидание? — говорит он, отсмеявшись. — Возможно. Да, у меня будет свидание, если меня найдут. Но, видишь ли, милая моя, в чем дело: я сделаю все возможное, чтобы меня не нашли и наше свидание не состоялось. Понятно? Ежевика представляет себе Габи, рыскающую по коридорам спящего Дома в поисках Рыжего; на фиолетовых губах у нее застыл плотоядный оскал, а Крысиный вожак, главный сексуальный маньяк Дома, прячется, забившись в самый темный угол. Не удержавшись, Ежевика хихикает. — Нет, — говорит она честно. — Не понятно. Но получается смешно. — Чего тут смешного? — раздраженно огрызается Крысиный вожак, снова начиная сердится. — Ну? — Ничего. Он недовольно возится на мешке. — Навязалась тут на мою голову… — Я могу уйти… — Нет, — быстро перебивает Рыжий. — Не уходи. Пожалуйста. Ежевика, вздрогнув, ловит мелькнувшее в воздухе и тут же растаявшее. Еще несколько секунд уходит на то, чтобы ощущение превратилось в мысль. В то, что слышится, промелькнув быстрой тенью, в голосе Крысиного вожака. Это страх. Страх загнал его сюда, под лестницу, страх настолько сильный, что он ушел из своей комнаты, и… Но что за страх гонит крысу прочь из норы? Разве в комнате не безопасней?.. Было бы, если только… — Значит, — начинает она. — Да, — затравленно и зло выплевывает он. — Да. Дошло, наконец. — На тебя… свои же? — Какая умная девочка, — язвит он. Ежевика, промолчав, только вздергивает брови. Но этого в кромешной тьме не видать. — Ну вот, — вдруг почти спокойно говорит Рыжий. — Завтра весь Дом узнает, что на Рыжего охотятся его же состайники, а он прячется, как самая настоящая крыса, по темным углам. Какая сенсация! Спасайте бедного Крыса, весь Крысятник завален мышеловками!.. — Тогда уж крысоловками, — машинально поправляет Ежевика. — А если говорить по-нормальному, мог бы просто попросить, чтоб я никому не рассказывала. Хотя я и не собиралась. — Мерси вам, — тянет Рыжий. Ежевика сердито дергает уголком рта. Ну сколько можно, в конце-то концов? — думает она, наконец рассердившись. Пора заканчивать этот обмен любезностями, а он пусть и дальше тут сидит, как… как не знаю кто. Надоело же, честное слово. Бедная Рыжая, ее можно даже понять. Гордость, чтоб она сгорела. Мужская, вашу мать, гордость. Как же это, парень — и признается, что боится до трясучки за свою жизнь. А ведь напуган. Не сидел бы здесь, не будь он напуган до мокрых штанов. Но признаться в этом — да ни в жизнь! Ты не уходи, посиди тут со мной, но будем оба делать вид, что сидим мы тут просто так — пейзажем любуемся. Ежевика переводит дыхание, дышит глубоко и медленно, считая до десяти. Надо успокоится. Полностью. Прогнать не только это раздражение, но и страх, который, исходя от Рыжего, маленьким червячком заполз под кожу. Ведь это не шутки. Непонятно, чего он стыдится, дурак. Каждому будет не до шуток, когда за тобой охотятся свои же, серьезно и методично, безжалостно, играясь, как кошка с мышкой. А по другому и быть не может — Серый Дом не любит полумер. Не у каждого и нервы выдержат. А все-таки, может, это только шутка, розыгрыш в конце концов? — А много их? — спрашивает Ежевика. Рыжий молчит и злится. — Не хочешь — не говори, — примирительно говорит она. — Трое, — мрачно и неохотно бурчит Рыжий. Он, хоть его и не видно в темноте, так и искрится раздражением уязвленной гордости. Сверху по ступенькам раздаются шаги. Рыжий, весь сжавшись, приваливается к стене, зажимая Ежевику в угол. Вздрогнув, она замирает. Шаги спускаются по лестнице, совершенно не таясь, и, пережив первый испуг, она готова рассмеяться. Убийцы так не ходят. Плечом она чувствует скорчившегося рядом Рыжего. «Топ… топ…» — размеренно считают ступеньки. — «Топ… топ…» Вот они уже совсем близко, прямо над их головами, и, шаркая, скоро уже затихают в глубине коридора. Но Рыжий, кажется, перепугался до смерти. — Убийцы так не ходят, — говорит она, чтобы хоть как-то его подбодрить. Он нервно закуривает. Слышно, как несколько раз неверно чиркает спичка о коробок, потом, вспыхнув с тихим шипением, на несколько секунд освещает его белое, как мел, лицо. — Убийцы, — огрызается он. — Много ты знаешь об убийцах. Спичка гаснет, и в темноте остается только подрагивающая красная точка. — На, бери, — почти беззвучно произносит он потом, и Ежевика чувствует, как в руку ей пытаются вложить сигарету. Она отпихивает его ладонь. — Я не курю, — говорит с отвращением. Которое относится то ли к сигаретам, то ли к самому Рыжему. Рыжий покорно убирает руку. Он курит долго и молча. В горле у Ежевики все першит от сигаретного дыма, который стелется вокруг них, как невидимый туман. Не удержавшись, она глухо закашливается, и красная точка испуганно вздрагивает. — Это от сигареты? — виновато говорит Рыжий и, не дожидаясь ответа, тушит ее. — Все равно только фильтр остался… Слушай, а ты когда уйдешь? — Могу хоть прямо сейчас, — отзывается Ежевика. — Мне все равно, где сидеть. Он, кажется, уже успокоился. — А если тебе все равно, ты не могла бы посидеть тут… ну, если тебе не трудно? А я — посплю. А? Ну, будь хорошей девочкой. И обнаглел. — Да пожалуйста, — говорит Ежевика. — Ты хотел сказать, что будешь спать, а я буду караулить? — Ну, в общем-то, да. Но ведь не я виноват, что у тебя бессонница. Он возится, забираясь в мешок. Ежевика привстает, давая ему возможность вытянуть ноги. Потом присаживается на краешек. Почему-то ей очень хочется как-нибудь крепко его обозвать. Но она себя сдерживает. Сидит, ссутулившись и обхватив колени руками. Впереди длинная ночь, полная ночного шепота Леса, который, невидимый, и сейчас склонил свои ветви над ее головой, и пугающих шорохов. Впрочем, она не намерена тут сидеть всю ночь. Ежевика дергает плечом. — Спокойной ночи, — говорит насмешливо. Она слышит, как он возится, укладываясь. Тихо окликнув его через какое-то время, она не получает ответа. И уходит, решив, что на сегодня приключений достаточно.