Ты не можешь мне запретить

Безвольные, больные, поникшие цветы Гибнут на оледеневшем окне. Предчувствуя паденье еще одной звезды, Я прикасаюсь к тебе во сне. Flёur, «Ты не можешь мне запретить».

      – Ты пришла. Зачем, – голос, как шелест хрупких осенних листьев под ногами, тихий-тихий и, как всегда, напрочь лишенный интонации. Слепой не поднял голову, вообще не пошевелился, лишь чуть-чуть приоткрыл глаза. Он лежал, прислонившись спиной к стене, и на кровати оставалось достаточно места, поэтому Крыса скинула кеды и легла рядом с ним, лицом к лицу. Привычным движением убрала прядь волос с его лба, заправив ее за ухо.       – Что значит – зачем?       Кривая горькая усмешка. Наконец-то хоть какая-то эмоция.       – Брось, Крыса. Рыжий… все рассказал мне, – язык не слушался его, отказываясь выговаривать слова. В ушах нестерпимо шумело. – О том… вашем разговоре. Я знаю все.       У Крысы все внутри похолодело. Сердце упало куда-то в желудок и, как ей показалось, на какое-то время замерло в ожидании, как бы спрашивая: вернуться на место, продолжить работу? Или смысла в этом больше нет? К горлу подступила тошнота. Возникло нестерпимое желание вскочить и убежать без оглядки – найти Рыжего и сделать с ним что-то плохое, что-то такое, после чего он не сможет, к примеру, ходить, или говорить, или трахаться. Бить его, царапать, отрывать от него куски, задавая один и тот же вопрос: «Зачем ты опять лезешь в мою жизнь?» Этот порыв прошел так же быстро и неожиданно, как и возник. Сейчас она должна быть здесь, и она никуда не уйдет – без Слепого. Они выйдут отсюда вместе.       – Одного я так и не понял, – хрипло продолжил Слепой, – для чего? Для чего… все это понадобилось – тебе?       Крыса молчала. Да и что тут ответишь? Такие вещи в двух словах не объяснишь.       – Тебе нужно отдохнуть, – только и сказала она. – Поспи.       – Уходи. Пожалуйста, – голос Слепого, холодный и равнодушный. Давно, уже очень давно он не говорил с ней вот так. Как с чужой. Отгородившись всеми имеющимися в его арсенале защитными панцирями. Слова полоснули, будто лезвие бритвы по оголенному нерву.       Крыса набрала в грудь побольше воздуха. Она очень надеялась, что ее голос не дрожит:       – Завтра, когда ты проснешься, я все тебе расскажу. Все, как было, ничего скрывать не буду. Это будет завтра. А сейчас я никуда не уйду. Я никуда отсюда не уйду, потому что я люблю тебя, Слепой.       Пока говорила, она смотрела на него, не отрываясь, как не могла позволить себе смотреть больше ни на кого. Она видела, как глаза его закрылись – медленно, словно он до последнего сопротивлялся обволакивающему его сну. Черты лица разгладились, сделав его непривычно спокойным и безмятежным, дыхание стало глубоким и размеренным. Слепой спал. Слышал ли он ее последнюю фразу? Крыса узнает об этом завтра. Наберется смелости и спросит. Наверное.       А сейчас… Сейчас она просто лежала рядом и, затаив дыхание, смотрела, как он спит. Это было так странно, так непривычно – и так здорово... Нестерпимо хотелось провести по его лицу кончиками пальцев, изучая, стараясь запомнить наощупь, – так, как он делал это сам. Но оно было сплошь покрыто кровавыми корочками – Крыса сразу поняла, что это, – и она боялась случайно содрать их, сделать больно. Смешно: Крыса не хотела сделать больно человеку, чье тело пестрело различной давности отметинами, оставленными ее же собственными ногтями и этим знаменитым полумесяцем бритвы, наводящим на всех ужас.       А потом она и сама уснула. До рассвета оставалось всего два часа.

***

      На следующее утро Слепой не произнес ни слова. Он не стал ее выгонять, но и вел себя так, словно ее здесь уже нет. И тем это было больнее для Крысы. Как и обещала, она все ему рассказала. Все без утайки, вплоть до собственных мыслей, – о себе, о Рыжем, об их разговоре, о том, как его предложение чуть было все не испортило. О том, что, если бы он, Слепой, в свое время не сделал первый шаг в ее направлении, она бы ближе, чем на километр, к нему не подошла, и все благодаря Рыжему. Однако рассказ получился совсем не таким, как она себе представляла. Отчего-то какие-то мысли так и остались невысказанными, и она не могла подобрать нужные слова для них. То же, что удалось оформить вербально, выглядело до жути фальшиво и неестественно, и несло в себе массу возможных смыслов. Крыса не была уверена в том, что Слепой ее слушает, но четко убеждена она осталась лишь в одном: если он и слушал, то все равно ничего не понял, а если и понял, то совсем не то и не так.       Слепой почти все время спал, вставая с кровати только для того, чтобы доковылять до туалета. Предписания Пауков он выполнял с обреченной покорностью, при виде которой Крысе становилось жутко. Так продолжалось еще три дня – три мучительных дня гробового молчания, по прошествии которых Паук Ян, отметив явную положительную динамику, принял решение отпустить своего подопечного в Четвертую – как он сам выразился, в порядке исключения и под личную ответственность Черного Ральфа.       И вот они идут по коридору второго этажа, со всех сторон оглушаемые приветствиями и восторженными возгласами Логов. Слепой идет медленно, периодически хватаясь за стену, – его все еще слегка пошатывает. Крыса плетется следом, отставая на пару шагов, хотя и не понимает, зачем. Но она решила, что на всякий случай все-таки проводит его до двери Четвертой, после чего можно будет уйти к себе с чистой совестью. Все, что было в ее силах, она уже сделала. Ну, или почти все. За последние три дня Слепой ясно дал ей понять, что между ними все кончено. Ну, кончено – и кончено, что тут еще скажешь? Крыса решила, что ей уже все равно. Плевать на ноги, словно наполненные ватой, на холод в животе и ком, подступающий к горлу, на ледяное оцепенение, не позволяющее лишний раз пошевелиться, заставляющее руки свисать вдоль тела безжизненными плетьми, на слезы, готовые хлынуть из глаз в любой момент. Для него она – фальшивка, выдумка, и, будь она на его месте, то, скорее всего, рассуждала бы точно так же.       Вроде бы и смирилась… Но вот они уже миновали Перекресток, впереди показалась дверь с огромной белой цифрой «4», и, чем ближе была эта дверь, тем сильнее была паника, одолевающая Крысу. В какой-то момент ее начала бить мелкая дрожь, зубы застучали, в глазах потемнело, а шум в ушах захлестнул с такой силой, что она уже не могла слышать ничего вокруг. Крыса остановилась, как вкопанная, и обхватила голову руками. Ноги подкашивались. Она подняла глаза и не успела удивиться своей смелости, когда услышала собственный голос – вернее, все-таки чужой, какой-то странный, непривычный, откуда-то из живота, но кричала определенно она:       – Подожди!       Слепой замер в двух шагах от двери Четвертой. Этого Крыса никак не могла ожидать: учитывая то, как он вел себя по отношению к ней в последние несколько дней, ему полагалось ее проигнорировать. Ее крик был криком отчаяния, вырвавшимся из груди совершенно случайно. Однако Слепой остановился. Он не обернулся на ее голос – замер, как робот, которого выключили, спиной к ней, левая рука на стене, правая чуть вытянута перед собой, голова слегка наклонена. Крыса обогнала его и развернулась к нему лицом, схватила за руку, сжав пальцы, впившись острыми ногтями в ладонь:       – Давай все-таки поговорим?       Дура! О чем им говорить? Ведь все уже сказано. Но с губ сорвалась именно эта фраза. Слепой криво усмехнулся и позволил увести себя в ближайший класс. Он ничего не сказал, когда Крыса закрыла дверь и подперла ее одной из парт. Молча слушал, привалившись спиной к стене, скрестив руки на груди. А она тем временем подошла к нему вплотную, неожиданно легко развела его руки в стороны и обхватила его лицо ладонями. Вопреки ее ожиданиям, Слепой не стал сопротивляться. Казалось, он отстраненно наблюдает за ней с интересом. На лице – все то же надменно-презрительное выражение, на губах – кривая усмешка, но Крыса решила не обращать на нее внимание. Она крепко сжала пальцами его подбородок, заставив его приоткрыть рот, и прижалась губами к его губам. Крыса не знала, зачем это делает, и ничего хорошего не ждала. Слепой, казалось, продолжал с интересом наблюдать за ней. Он не ответил на поцелуй, но покорно принял его, не отстраняясь, позволив ее языку проникнуть вглубь своего рта. Тем временем Крыса отпустила его голову и скользнула руками по шее и плечам, ниже – к запястьям, переплетя пальцы правой руки с пальцами левой руки Слепого, а правую его руку положив себе на грудь, просунув ее под рубашку. Впервые в жизни Крыса вела себя так. Еще никогда она сама не выступала инициатором близости, и это так ошарашило Слепого, что, возможно, из-за этого он и не мог сдвинуться с места.