Ты не можешь мне запретить

      Крыса целует медленно и вдумчиво, словно анализируя каждое свое движение, а по-другому она и не умеет. В какой-то момент она понимает, что можно больше не держать его: он не вырвется, не убежит. Слепой стоит, словно распятый, пригвожденный, прикованный, одна рука – на ее груди, под рубашкой, в том самом месте, куда она ее положила, – холодная ладонь, которая казалась бы мертвой, если бы пальцы мелко не подрагивали, вторая – плотно прижата к стене, цепляясь за нее. Губы его, поначалу холодные и бесчувственные, вдруг оживают: он шире открывает рот, позволяя ее языку проникнуть глубже, туда, где совсем горячо, и ощутить этот контраст, такой любимый ею, это противоестественное сочетание ледяного и обжигающего. Она чувствует, как учащается его сердцебиение – ей кажется, что она его практически слышит, даже не так: она слышит только его, а еще – дыхание, ставшее шумным и прерывистым, и больше никаких звуков не существует в природе, все они – лишние, никчемные, не наделенные смыслом. Слепой так и не отвечает на поцелуй, и даже может показаться странным, что он позволяет ее языку хозяйничать у себя во рту; он замер, как рептилия, почти прирос к стене, возле которой стоял, и только мелкая дрожь и бегущие по коже мурашки выдают его с потрохами: он хочет, чтобы это продолжалось. Он чувствует, как она расстегивает пуговицы на его рубашке, как самыми кончиками пальцев почти невесомо проводит по ключицам, спускается ниже, слегка царапнув по животу, но лишь только слегка – не так, как обычно, не причиняя боли, и это так странно, так непривычно, и в то же время – так правильно и так естественно. Ладонь, лежащая на ее груди, непроизвольно сжимается, и Крыса не может сдержать улыбку.       И вот она уже стоит перед ним на коленях – он чувствует ее дыхание у себя на животе, не в силах пошевелиться. Расстегивает джинсы. Кажется, он даже помогает ей снять их с себя. Кажется, даже забрасывает их куда-то вместе с выцветшими боксерами. Демонстрировать безразличие и холодность уже не получается, да и смысла, наверное, нет.       …Проводит языком по всей длине. Обхватывает губами. Прижимает к небу. Пропускает глубже. Пытается проглотить – безуспешно, удивленная и расстроенная возникновением рвотного позыва, но это уже не важно: она знает, что у нее не так уж плохо получается, особенно если учесть, что она делает подобное впервые в жизни. Во всяком случае, ей удается не задевать его зубами, чего она так боялась изначально (эта мысль удивляет: она боится сделать ему больно, как такое в принципе возможно?). Она кладет его руки себе на голову, намекая: управляй мной. Его длинные пальцы впутываются в ее волосы, и Крыса издает непроизвольный стон, пораженная собственной реакцией: прежде ей никогда не могло прийти в голову, что можно получать удовольствие, делая подобные вещи. Что ей самой это может понравиться.       Слепой сползает по стене и тоже становится перед ней на колени, его пальцы все еще переплетены с ее волосами. В какой-то момент ей кажется, что он смотрит ей в глаза, словно и вправду может что-то видеть. И впервые за все это время Слепой целует ее – уже по-своему, настойчиво и агрессивно. И вот она уже лежит на полу, с удивлением обнаружив под собой рубашку Слепого из мягкого флиса. Она не замечает, как и куда исчезает одежда, даже не думает о том, что потом придется ее искать и снова приводить себя в порядок, только слышит, как рассыпаются в разные стороны пуговицы с рубашки, как трещит разрываемая материя, как жалобно дзынькает молния на джинсах – несомненно, сломанная, и, наверное, впервые в жизни ее не волнуют подобные мелочи. Слепой входит в нее безо всяких прелюдий, закинув обе ее ноги себе на плечи, одним резким движением, сразу на всю длину, как всегда, очень грубо и на первый взгляд ни о чем не заботясь. Она вскрикивает от неожиданности, по телу растекается волна сладкой дрожи: возможно, с кем-то другим он вел бы себя совершенно иначе, но она любит, когда это происходит именно так, и он об этом знает. Слепой начинает двигаться – медленно, невыносимо медленно, выходя из нее почти полностью, словно решив ее помучить. А потом он разводит ее ноги в стороны, наклоняется и, прильнув губами к ее уху, почти беззвучно шепчет:       – То, что ты сказала в ту ночь, когда пришла. Скажи это еще раз.       Так значит, он все слышал тогда, значит, он еще не спал! Она берет его лицо в ладони, пристально смотрит в глаза – кто-то скажет, что мертвые, пустые и даже страшные, но для нее они – самые красивые, она в них видит целый мир. Она смотрит в эти глаза, в который уже раз тонет в этом непостижимом жидком серебре, и, тоже шепотом, произносит:       – Я люблю тебя, Слепой.       Его улыбка – не надменная и насмешливая, а настоящая, живая улыбка, и зря он считает, что она его вовсе не красит… Крыса ловит себя на мысли о том, что ей так приятно входить в число тех немногих, кому она могла быть адресована. Движения его становятся более резкими, с каждым толчком он прижимает ее к себе, сдавливая ребра, и ей кажется, что они вот-вот захрустят. Она обеими руками хватает его за волосы, наматывая их на кулаки, заставляя его запрокинуть голову. Он закрывает глаза и тихо стонет:       – Еще… громче!       И Крыса, повторяет уже в голос:       – Я люблю тебя, Слепой!       И теперь каждым толчком он выбивает из нее по одному слову, и она поражена тому, с какой легкостью и с каким наслаждением произносит эту простую фразу, и ей все равно, что ее – их – скорее всего, очень многие слышат, даже не так: она хочет, чтобы их все слышали, хочет, чтобы все знали, и Крыса уже почти кричит, по слову на толчок, смакуя каждое из них:       – Я! Люблю! Тебя! Слепой! Я! Люблю!.. – она кричит, пока он не ускоряет темп, кричит, пока язык ее слушается, пока слова не превращаются в глухие стоны, которые она даже не думает сдерживать.       А потом они просто лежат на полу и курят одну сигарету на двоих.       – Понимаешь, Рыжий… – подает голос Крыса, зарываясь лицом в его шею.       – Да пошел он, – отзывается Слепой. – К черту Рыжего. К черту Сфинкса. К черту любого, кто вздумает нам мешать.       Сигарета обжигает пальцы. Крыса смотрит в окно. Солнечный диск, ослепительно красный, кровавым пятном сияет над горизонтом; его лучи проникают в комнату, заливая все вокруг медовым светом – темно-желтым, как индийское золото… Ветви деревьев, что стоят возле Дома, отбрасывают на пол замысловатые тени – черное кружево на золотом.       Как жаль, что ты не видишь…