Силуэт тебя

      Что надо для того, чтобы из легких вышибить весь воздух?       На полном серьезе.       Вчера Малфой ответил бы, что для этого достаточно удара. Или просто посмотреть на Поттера и Грейнджер – от отвращения вообще все выйти из тела может, а тут. Боже, Господи прости.       Он сжал руками простынь. Так, как это делают люди, когда спят и видят в своем сне что-то важное.       Сжатая в кулаках простынь. Но есть оправдание – сон.       Он долго не мог уснуть. Потом – смог. На удивление – крепко. На удивление – спокойно.       И вот. Выдох. Вдох.       Надоеще.       Мало дышится. Почти нет.       Пальцы почти сводит.       Он чувствует – может проснуться, но что-то внутри клокочет – нельзя. Еще быть там. Что-то увидеть. Ну, соберись, блять, это важно.       Хреновая же ты трусливая тряпка.       Потому что раз – и вскакивает, трет глаза, тяжело дышит. …-не буду жалеть об этом, - ты никому не расскажешь… Тишина… Нет, звуки, как от совы… - не буду жалеть… констатирую факт, Малфой… …       - Какого хрена это? – на выдохе, сам себе.       Но это ничего не объясняет.       Он облизывает губы, резко стирает со лба пот и откидывает влажные пряди волос назад.       - К гребанным херам, - выдох.       Рука тянется к стакану. Он не помнит, чтобы хоть раз в своей жизни так хотел пить. Но вода помогает, кажется. Или помогло время. В любом случае тело больше не съеживает, кажется даже напряженные сухожилия и связки расслабляются. Он трясет головой, проводит руками по волосам. Почти полночь. Ну, разве не время? Он поднимается, натягивает брюки, ботинки, рубашку, берет пальто. Идет к зеркалу.       Как же сильно ему хотелось бы сказать – вот он я, обычный. Но нет. Как такое сказать? Обычный Малфой не пошел бы в полночь куда-то с Грейнджер. Обычный Малфой скорее подписался бы в контракте об эвтаназии для себя, чем пошел бы куда-то с Грейнджер. А еще обычный Малфой не поцеловал бы ее никогда в гребанной жизни.       Это он такой необычный или она поменялась?       Он усмехается.       Нет, боже, ну, правда, какого хрена творится?       Он поправляет волосы, не потому, что хотел бы именно выглядеть, а потому, что ему хочется хоть в чем-то отставить себя того. Он спокойно открывает дверь, выходит. Коридор пуст, да и кому здесь ходить в такое время?       Шагая в сторону женского общежития, он на ходу застегивает пальто и прислушивается к тишине.       Иногда он мог ходить именно по школе просто так.       Ему нравилось молчать в этих коридорах. Он ненавидел видеть здесь учеников, щебечущих о чем-то. Господи, эти коридоры – не место для трепа. Тут надо идти, думать и молчать.       Он свернул и налетел на кого-то.       Этот кто-то уткнулся в его грудь неожиданно. Но отскакивать не торопился.       - Малфой.       Усмешка, выдох:       - Грейнджер.       Невесомый кивок головой.       Пора бы прекратить так сталкиваться, так не отходить друг от друга и бояться лишний раз вздохнуть. Но это сложно. Не из-за страха, не из-за непонимания. Просто встреча. Каждая. Как первая.       - Кто бы мог подумать, да?       Она улыбается.       - Вроде того, Малфой.       Правильно сочетание слов: «вроде того». Прямо подходящее. Как раз, чтобы усмехнуться, сверкнуть глазами и тенями мелькнуть к заброшенному выходу из школы.       Грейнджер рассказала ему об этом выходе. Он и не знал. Грейнджер не то чтобы пользовалась им, но знала о нем – как легко можно сбежать из Хогвартса. Малфой сказал, что, если бы он знал, как выбраться из этого места так, чтобы его не поймали, он постоянно делал бы это. Грейнджер повела плечом.       Они вышли к развалинам и старому иссушающемуся дереву.       - Что будет дальше, Малфой?       Он подошел к стволу. Сел на землю, откинул голову.       - Победа, наверное.       Она, прикусив губу, села рядом.       - А если – нет?       - Тогда плевать, Грейнджер. – Он покачал головой, - тогда полностью похер.       Она покачала головой.       - Это неправильно – вот так.       - Только не нам решать, что правильно.       Она сжала зубы.       - Да. Не нам.       Молчание не всегда противно. Но иногда оно может застрять между людьми и противным сверлом раздражать. Быть будто поганым комаром, летающим около уха. Его можно слышать, но нельзя видеть, его, если махнуть рукой, можно прогнать, но не убить.       Малфой смотрел вверх, в небо. Думал. Не то, что сказать, а то, как.       Да и не перейдет ли это в личное?       Кому еще свои мысли говорила великая Гермиона Грейнджер.       Не Дамблдору. Она не доверяет ему? Быть может, Поттер? Уизли? Да хоть этот хреновый лесничий. Но разве она скажет ему? Конечно, должно быть, нет. Зачем? Кто он такой? Утешитель-успокоитель? Ошибка? Наверно, последнее.       Он скосил глаза.       Она не предаст друзей.       И, когда надо будет драться, она будет драться. Малфой даже подумал, что она – первая, кто решится убить, если от этого будет зависеть жизнь дорогих ей людей. Она сделает все, ради близких.       А он.       Тоже.       Он убьет, он умрет сам. Он скорее порвется на части, чем позволит уничтожить то, что ему дорого.       И от этой ясности, которая должна была бы дать стимул порвать уже сегодня не себя, а всех остальных, кто против. Но эта ясность не дает этого. Она ничего не дает, кроме того же самого ощущения, будто внутри все крушится, ломается. Все устои идут к чертовой матери, все правила – к хренам.       Потому что.       В.        Голове.       Только.       Опять.       Тупая.       Фраза.       Фраза, в которой, кажется, каждая йота – правда. И, скажи он ее вслух, тогда каждый атом и то был бы летучей правдой.       Правдой о том, что он быстрее сам сдохнет, чем даст погибнуть ей.       Он смотрит на нее.       А ей ли не плевать, Драко? Это же Грейнджер, мать твою. Она не заметит, как пустит в тебя Аваду, если ты будешь угрожать тому же шрамированному или кому-то вообще.       Опять – смотрит.       - Грейнджер… - задыхаться ведь не надо? Нет. Но – само. – чтобы не было там, я не дам тебе…       - И я.       Шок.       Он замолкает.       И она тоже.       И безмолвное «почему» давит на плечи каждому.       Именно поэтому:       - Просто не дам.       - Просто не смогу.       Закушенные губы, напряженные связки, яркие глаза. Какофония звуков. Уханье сов. Почти неощутимый плеск воды. Шелест голых веток.       И дыхание.       Одно.       И плевать – чье.       Ему, потому что ему хочется, чтобы на двоих – одно. Он уверен – хватило бы.       - Зачем все так, Грейнджер.       Бай бы Бог, чтобы это не звучало так жалко. Но ему никогда особо не везло. Вот, пожалуйста, его голос звучит жалко, как будто заскорузло, но что-то там порывается и это еще более паршиво, потому что он понимает это. Она делает это с ним. Она рушит его, а он – развалюха – валится, как развалился бы карточный домик от ветра. Только она – не ветер. Она – тайфун, смерч, угроза. И он не понимает себя. Он запутывается. Он не понимает. Запутывается. Запутывается. Запутывается. Почему он не хочет сбежать от этого урагана? Что ему стоит?       Все.       Это стоит всего.       Каждое мгновение, когда ему просто хотелось жить, когда он просто касался ее пальцев, когда вдыхал аромат волос и смотрел в глаза. Вот это стоит всего.       И какого же черта, Драко, ты хочешь смеяться?       Так же не бывает.       Ты знаешь, что не бывает.       Он поднимает руку. Замирает. Накрывает ее ладонь своей.       Этого не будет, вот, что успокаивает его. В конечном итоге кто он и кто она. Их не поймут…       Боже, сам Драко Малфой только что внутри своего воспаленного мозга произнес «их». Так, как будто есть «они». Упасть и не встать.       Он готов был бы содрать с себя шкуру, если бы мог – может. Ладно, мог бы, если бы хотел –хочет. Нет, не хочет. Он лжет. Лжет потому, что как признать эту правду – что ладонь Грейнджер – спасите кто-нибудь – это правильно. Это тепло.       И она смотрит на него так, как будто в нем что-то есть.       Но в нем ничего нет.       Только высохшие потроха от прошлого.       Чтотывидишь?       Он чуть сжимает ее руку и подается вперед.       Господи, нет.       Нет.       Серьезно, ни за какие коврижки.       И рука в ее волосы зарывается не его.       Нет. Нет. Серьезно, что ли?       Этого не может быть.       Карамель.       Он на миг отрывается от ее губ. Взгляд в глаза.       Это стеклянные глаза. Глаза цвета крепкого кофе, цвета расплавленной меди.       Сколько же в них всего много. Столько… честности.       Ты не можешь чувствовать то же.       Не можешь. Пускай только я погрязну в этом. Пожалуйста. Я переживу это, если ты не такая же, как я. Я сделаю это один, но не с тобой. С тобой я не смогу этого сделать. И я не могу этого объяснить. С тобой, если ты – как я, я не смогу.       Пойми это. По моим замершим рукам, по метающимся по твоему лицу глазам.       Это мгновение. Одна секунда или чуть больше.       Она вдруг дрожит.       Просто лихорадка, просто трясется.       Ее невесомые ладони упираются ему в грудь.       - Это не мы. Не мы…       Она облизывает губы, резко встает.       - Не мы, Др… Малфой. Не мы.       - Тогда кто же, Грейнджер? – тихо шепчет.       Что с тобой? Что в тебе сидит и грызет изнутри? Что?       Будто глухой хлесткий удар внутри.       Или кто.       Почему бы и не «кто».       Может, «кто».       - Я не могу…       Он вскакивает.       Давай, заставь меня проклясть все это дерьмо во мне, которое из-за тебя. Вперед, Грейнджер. Давай, я готов.       Он сжимает зубы.       - Что творится в твоей гребанной голове? – крик? Шепот? Нет. Как будто хрипение.       Сипение.       Позор.       Сжатые кулаки.       - Я… - отшатывается. Шаг к ней.       - Все это в тебе, глупая ты дура. Вот. – ударить пальцем по ее лбу, - здесь, - еще раз. Твои гребанные мысли сводят меня с моего ума.       Молчит.       Зачемтымолчишь?       - И ты меня раздражаешь, хренова ты… Грейнджер.       Она сглатывает. Опускает голову.       Он никогда так не чувствовал, что надо бы замолчать. Закрыть свой рот и прислушаться. В такой тишине ведь все было бы слышно.       Одно имя.       Такое простое.       Такое звучное.       И все было бы понятно потому, что она сказала все тебе, Малфой, а не кому-то. И она бы рассказала все именно тебе и именно сейчас, но ты слишком импульс, чтобы понять это. Ты слишком агрессия. Ты – то, что в той фамилии. Как знать, может в тебе, Драко, этого даже больше.       Но он думает, что она молчит. Сжавшаяся, даже вжавшаяся в ствол дерева фигура, скукоженная под его взглядом, кажущаяся невероятно маленькой между его руками по обе стороны от нее.       - Ты всегда будешь молчать, так?! – а вот это рык. Крики – к чему? Сразу – в пекло ведь.       Но это заставляет ее дернуть головой, впиться в его глаза и замереть – ему – на секунду.       Ей хватает этой секунды. Просто понять для себя, оформить эту мысль, и бросить ему в лицо, пристыжая, обвиняя, желая, чтобы он искупался в этой своей идеальности, которой она хочет унизить. Это как пощечина.       - Я не могу позволить себе тебя, чертов ублюдок.       Да, пощечина.       Самой себе.       Но что бы отрезвило лучше этого?       Она ударяет его по руке, вырывается и мчится к школе.       Она знает, что он – догонит, если захочет.       Но он стоит так же.       Нет, она не оборачивалась, она чувствовала.       Когда же ты научилась его чувствовать, а, Гермиона? Уж не… всегда?       С тех пор, в совятне.       Но признаваться в этом себе? Да. Только это ничего не меняет.       Она резко захлопывает свою дверь.       Рухает на постель. Сидит.       Кто-то подходит к ее двери.       Как будто прикладывает ладонь. Может, это плод ее фантазии, но ей так хочется в это верить.       В щель двери просовывается клочок мятой бумаги.       Слышатся шаги. Она подходит. Смотрит на лист, как смотрела бы на змею – с опаской и неприязнью. Глядит вниз.       «Прости».       Уснуть она не могла долго. Задремала под утро, держа в руке записку из его слов.

***

      Драко оттолкнулся от пола. Руки за головой.       Что еще поможет избавиться от мыслей?       Еще раз.       Семьдесят четыре.       Вдох.       Еще. Семьдесят пять. Семьдесят шесть.       Все. Хватит. Просто надоело.       Он прошел в душ, встал под холодные струи. Что происходит. С ним. С ней. Это так до кошмаров задолбало его. Почему он думает об этом? Все. Хватит. Хватит этого.       Достаточно.       Он вышел из душа, с ненавистью посмотрел на сову.       Конечно, отец пожелал удачи. Люциус Малфой воспитывал сына для подобных дерьмовых игр. Мать волновалась. Видно было по скошенным строчкам, написанным Нарциссой. Отец наверняка стоял над душой. Мама никогда не могла собраться мысли в кучу и абстрагироваться от его взглядов.       Драко размял шею.       Сел. Вот он, турнир. Сегодня. Последний завтрак в фиговой школе и все. Свободное плаванье. Почти. Он скользнул глазами по списку, взятому у Грейнджер. Те самые имена.       Столько знакомых, столько туманных.       Он так и не спросил у нее, что она чуть не сказала в кабинете Дамблдора. Он подумал, что она не скажет. На самом деле – вряд ли сказала бы, но он даже не предпочел попробовать.       Впрочем, ему сейчас даже не хотелось пробовать.       Ему хотелось забиться в хренов угол и пожалеть бедного себя. И от этого было паршиво. Последний раз он думал о жалости к себе когда ему не было и девяти. Это было до Хогвартса, до Поттера, до… нее.       Драко переоделся, подхватил пальто.       Что думать об этом?       Не он ли скулил о том, что больше никогда не будет думать о прошлом? Он, конечно. Он поставил жирную точку на прошлом. И он не имел понятия, почему он хотел бы сделать из этой самой точки запятую.       Выходя из комнаты, столкнулся с Поттером. Тот на удивление ничего не сказал – кивнул и прошел мимо. Но и это насторожило. Неужели к нему заходила Грейнджер? Надавала по шее, чтобы хорошо себя вел? Ради него что ли? Малфою даже захотелось скабрезно улыбнуться.       - Поттер.       Медленный разворот.       - Я тороплюсь, Малфой. – раздраженный тон, опять поворот и Поттер скрывается за дверью.       Определенно грейнджеровская работа.       Усмехается.       Конечно, она говорила с ним. И о чем же еще, кроме этого тона и отношения к Малфою? О чем она еще говорила, упоминая его имя?       Он поправил воротник рубашки.       Зал, где уже полным полно набилось народу, был на удивление празднично выглядящим. Толстые свечи на подставках, зажженные факелы на стенах, вычищенные канделябры. Даже набившая оскомину лепнина была словно приветствующей. Но. Слишком ярко, хотя свет, казалось, должен был бы быть приглушенным. К тому же Малфою не нравился запах свечей. Слишком уж по-магловски. Когда-то он был с отцом в каком-то храме. Помнил только запах. И ему действительно не нравилось. Внутри что-то щелкнуло. Нервы словно начало щекотать. Спина стала ровнее. Он прошел к Дамблдору и Снейпу. Еле заметный кивок Драко и резкий, отрывистый кивок Снейпа. Приветствие Дамблдора.       - Сколько продлится турнир, профессор?       Дамблдор окинул глазами толпу, моргнул, словно дал сигнал. В ребра Малфоя уткнулся свиток, протянуты Снейпом.       - Ознакомьтесь, - выплюнул профессор, - мистер… Малфой.       Малфой приподнял брови. Свиток взял.       - Прочту, не сомневайтесь.       Еще один резкий кивок от Снейпа.       - Мистер Малфой. – Дамблдор склонил голову в бок и сделал несколько шагов в сторону. Драко повторил. Старик хочет поговорить? Что же, прекрасно. Малфой даже знает, что он собирается сказать. Каким бы он ни был, он не идиот. – Вы с мисс Грейнджер и мистером Поттером… - Дамблдор втянул в легкие воздух, - должны не лезть туда, куда лезть не следует. – скрипучим шепотом, - когда вы увидите что-то странное, - директор осмотрелся, - что-то непонятное – уходите. Вот ваше главное правило. И еще… - Дамблдор жестом подозвал вошедших Гарри и Гермиону, - вы, Малфой, должны запомнить: не чурайтесь сидеть тихо. Любая жизнь – жизнь. – Малфой перевел, последовав примеру Дамблдора, взгляд на Грейнджер с Поттером. Что же, старик явно хотел что-то этим сказать.       Что? Что он что-то знает. Малфой посмотрел в глаза Грейнджер.       Поняла.       И хотелось бы спросить – как можно понять по глазам, что есть что-то важное – но если пробовать разобраться в этом, это новые вопросы. Которые не нужны сейчас.       Но он еще спросит.       - Время начинать? – спросил Поттер, показывая взглядом на флаги.       Дамблдор кивнул.       Если бы это не было так уродливо, это было бы воистину красиво. Десятки флагов, взметнувшихся под потолок, ставший непроглядной темно-синей бездной, колышущееся пламя, силуэты искр от факелов. Команды, построенные в ряды. Много команд. С символиками, эмблемами, знаками, искрами. С палочками наизготовку.       Драко как-то заторможено отметил, что команда Хогвартса была самой странной из остальных. Поттер, подчеркивая, наверное, по его мнению, величие Хогвартса в целом и Гриффиндора конкретно, выражая это самое величие в развернутых плечах и взгляде куда-то за толпу зевак-учеников и зрителей, открывших свои рты. Плащ Поттера развивался, начищенные ботинки – блестели. Просто образец для подражания. Неужели эту позу я-уже-герой-в-журнал-меня не заметит и не запечатлит Рита Скиттер? Конечно, заметит. Как не заметить идеального мальчика, а?       Малфой, стоящий почти плечом к плечу рядом с «героем» явно привлекал меньше внимания. Он же всегда такой – идеальный костюм, волосы. Первокурсницы особенно сворачивали шеи. Впрочем, не только они. Малфой, стоило Скиттер подойти, чуть склонил голову к плечу. Не то чтобы любимый жест. Обыденная игра на публику. Им нравится – ему нравится вкладывать в этот жест презрение. Тогда почему бы не да?       Грейнджер выделялась особенно. Стоящая впереди Поттера и Малфоя, между ними, она ссутулилась, опустила голову, оказываясь ниже и казалась как будто менее защищенной. Грейнджер опять же так же была собой, но не собой. В черных брюках, свитере, белой блузке со стоячим воротником, она была собой. Ее волосы лежали на плечах. Но что-то в ней было не то. Где же дерзость, где грейнджеровский это-просто-еще-один-бой-а-потом-снова-за-уроки взгляд?       Малфой дернулся. Положил ей руку на плечо.       Святой Салазар, Поттер. Ты быстрее прожжешь во мне дыру, чем подумаешь головой, так?       Малфой посмотрел на Поттера. На толпу, на журналистов. На Поттера.       Достал палочку.       Грейнджер уже держала свою в руке.       Гарри поморщился, но достал палочку, так же положил руку на плечо Гермионы.       - Рады приветствовать всех волшебников на территории школы Чародейства и Волшебства Хогвартс, - мерный голос Дамблдора успокаивал и почти убаюкивал. Гермиона подумала, что очень благодарна профессору именно за такое начало. Она не могла этого объяснить, просто это была благодарность. Она так привыкла за столько лет к этому голосу. – Я честью я объявляю турнир открытым. Отныне для вас действуют только дно правило. Быть гордыми и дать быть гордыми вашим соперникам. Будьте правдивы и честны. Пусть всегда с вами будет справедливость и знание, что это – не игра и не развлечение. Это –ваша жизнь, жизнь ваших друзей. – Дамблдор замолчал. – Турнир смею назвать открытым. Командам – палочки.       В небо взметнулись палочки.       - Удачи вам всем, - с тихим хлопком в ладоши, команды растворялись в светло-зеленом дыму.

***

      - Твою гребанную хреновую мать.       - Малфой, закрой рот!       - Иди в Салазарову пасть! Блять.       Малфой запустил руки в волосы. Эти ублюдки нахрен рехнулись. Блять.       Он мог ожидать всего. Гребанного леса, чертовых болот или такого дерьма. Но уж точно не пустынной магловской улицы. Твою мать, а?       - Как Грейнджер? – Малфой присел на корточки рядом с Поттером и лежащей Грейнджер. Какой-то задрипанный урод швырнул пакость. Удачно, тварь, срикошетила.       - Нормально. Еще пара минут.       Малфой кивнул. Убьет к херовой матери, даже места не останется грязного. В глазах вновь потемнело. Нет. Нетнетнет. Контроль, Малфой. Контроль.       - Что ты думаешь…       - Тихо.       Малфой замер, прислушиваясь.       Шаги.       Поттер покачал головой, начиная что-то говорить.       Смех. Дикий смех.       Грейнджер пошевелилась. Открыла глаза. Постаралась встать. Малфой прижал к земле.       - Это… - просипела она. Он усмехнулся. Кивнул. Беллатриса. Какие игроки, однако. Им определенно надо поговорить с Грейнджер. Надо делать что-то с этим… всем.       - На рожон лезть не надо…       Поттер вскочил раньше.       Малфой сжал зубы.       Поттер уже бросал заклинания. Беллатриса заливалась смехом. Вот же…       - Не надо. Не надо, Малфой. – Просипела Грейнджер. Он сжал зубы.       - Конечно, не надо. Я, твою мать, не кретин.       Малфой мотнул головой. Достал палочку.       - Сидишь здесь, поняла? Только двинься, Грейнджер, только попробуй… - он медленно качнул головой и вывернул из-за стены магловского дома.       - Круцио!       - Малфой! Там!       Драко дернулся. Черная мантия развилась перед его глазами, что-то ударило в живот. Секунда до колющей боли.       Примерно минута до потери сознания. Уж кому как не ему знать.       Малфой сузил глаза.       Сосредоточься. Надо… собраться и.       - Малфой!       Что, черт, Поттер?! Прикрыть спину?!       Боже.       Чертов ад.       Одна рука инстинктивно дергается к животу. Вторая – сжимает палочку. Пальцы белеют, но хрен отпустит.       К тому же. Вот.       - Авада Кедавра.       Скрипящим выдохом, но какая разница?       Беллатриса что-то кричит. Поттер отбивает зеленые стрелы.       Драко наклоняется. Смотрит. Игра началась. Знаменательно, однако.       Он поднимает глаза. Уже почти пелена. Почти не видно.       - Кру-ци-о…       Беллатрису скручивает, Поттер мчится к Малфою, подхватывает под плечо, делает шаг до Грейнджер, готовой отбивать удар или. Готовой кинуть вверх летучий порох. Грейнджер цепляется за Малфоя, вскидывает руку вверх. Заклинание.       Место мелькает, сменяется.       Все еще магловский мир. Какой-то пустырь.       - Малфой. Малфой! – Грейнджер падает рядом с ним на землю, трясет за плечи. Смотрит. Ран – нет.       Это… Лавд.       Грейнджер отползает от Малфоя, смотрит на Гарри.       - Гарри, Лавд. Лавд Горд… а Малфой…       Поттер сжимает руки в кулаки.       - Там была Беллатриса… - шипит, с ненавистью. Впрочем, какая разница. Он подставил их. И он понимает это. Гарри правда понимает. Но что делать? Надо было отсидеться? Быть червяком в подземелье? Это не для него.       Но Поттеру не хотелось бы, чтобы Малфой погиб из-за него.       Не хотелось бы, чтобы погиб хоть кто-то.       Малфой резко вдыхает воздух в легкие.       Вскакивает, смотрит, пытается сфокусировать взгляд.       Отлично, получается. Почти. Видны очертания. Лучше.       Еще лучше. Почти уде все видно. Он переводит взгляд на Грейнджер.       - Какого хрена я…       - Иллюзия. Лавд – иллюзионист, если так можно сказать, - шокировано говорит. Не понять, что в ее голосе.       Хотя, почему не понять.       - Он не убивает. Он… пугает. Ты умираешь сам – от своего страха. Не от удара или боли. От страха, - повторяет Грейнджер. И опять тем же голосом.       Что за голос?       Драко кажется?       Или.       Нет.       В этом ее голосе... признание? Уважение? Гордость им?       Да умереть и не встать.       Он скользит глазами по ее лицу.       Лавд. Страх, смерть. Откуда ты знаешь столько про это? Про него? Это Драко знает. Он ведь учил его когда-то, когда отец был занят. Он знает Лавда. Не хорошо, но достаточно, чтобы чувствовать подобие удовлетворения, вспоминая его стеклянные глаза. Но почему это чувствуешь и знаешь ты, Грейнджер. Вопрос на миллион.       Впрочем. И его он задаст потом.       Малфой встряхивается, поднимается.       Оттряхивает пиджак.       - Интересный турнир, а? – он со злостью проводит рукой по животу, еще раз убеждаясь в наличии ничего.       - Малфой… - угрожающе тянет Гарри.       Малфой дергается к нему. Останавливается. Смотри в глаза.       - Хочешь сдохнуть, Поттер, только скажи, но только еще раз попробуй решить за всех… - Малфой щурится, - я даже спрашивать и предупреждать не буду. Авада – твоя.       Поттер хочет что-то сказать. Видно. Он даже почти открыл рот, набрал воздуха. Но.       Гермиона.       - Надо думать, слышите? – говорит она, - мы не можем колдовать в этом мире спокойно. Разборки и турниры магов – это разборки и турниры магов. Я не хочу вмешивать в это всех их, - Гермиона машет рукой в сторону жилых редких домов, - они ничего не сделали, чтобы лишаться своих жизней.       - И что же ты предлагаешь, Герми?       Малфой усмехается.       - Она предлагает план, Поттер. – Малфой дергает плечом, - и я согласен.       Гарри медленно кивает.       - Только как мы вернемся?       Гермиона качает головой.       - Много время потеряли. Маги – не хреновые придурки, да, Поттер, - с ненавистью выплевывает последние слова Малфой.       - Малфой!       Сжимает на миг зубы.       - Они уже догадались, где лучше всего убрать большинство, вот что я хочу сказать. Они наставят там всякого дерьма, мы привлечем внимание, они нас сольют, все просто. И к херам турнир и твоя спасенная шкура…       - Ты раздражаешь, черт, - Гарри выхватил палочку.       Малфой резко вскинул свою.       Грейнджер так и есть – между ними. Сверкает своими глазами и переводит взгляд с одного на другого. Минута.       - Идите к черту оба, - вдруг кричит, - как две поганые шавки… - выдыхает, сглатывает, - вы что, так умереть хотите? Так давайте, что же. Пустите по своей Аваде, и поможем им всем, пусть грызутся, а мы и так справились – сами, да? Позорные трусы. Грейнджер стирает случайную слезу.       - Позорные трусы. – повторяет, как мантру.       Поттер нехотя убирает палочку.       Малфой усмехается.       Вот, блять, что надо было сделать, чтобы вернуть Грейнджер.       Слава богу Поттер выскочил.       К черту.       - Я знаю, как выбраться. – говорит Гарри, - Хагрид…       - Гарри, все переходы уже, скорее всего, забиты магами. Думаю, там…       - Мясорубка.       Грейнджер косит на него глаза.       - Верно.       Малфой вновь дергает плечом.       - Есть план.       Поттер впивается в него глазами. Малфой чувствует эту ненависть, хлыщущую из самого нутра Золотого мальчика. Конечно, это ведь план Малфоя. У него, Гарри Поттера, наверное, пока нет плана. Вот, почему эта ненависть? Так сильно хочется быть всегда и всюду затычкой? Конечно, Господи, хочется.       Малфой качает головой.       - Это дерьмовый план, Поттер. Не бойся, если придумаешь что получше – я поучаствую.       - Малфой ты нарываешься…       - Гарри. – Гермиона сверлит глазами друга, оборачивается. – Мы итак в полном… дерьме. Думаю, твой план – кстати.       Малфой усмехается.       Рисковать?       Она рискнет, наверное, первая. К тому же, давай, Гермиона Грейнджер.       Ты же не можешь не сказать. Он чувствует это. Этот разговор был бы неполноценным без ее фразы.       - К тому же я думаю, я могу продумать твой план до мелочей и просчитать все. И… я думаю, у меня тоже есть идеи.       - Конечно, есть. – вновь усмешка.       На ночлег они решили остановиться тут. Магией пользоваться не стали – оставляет большой след, к тому же нет ничего сложного, чтобы разжечь костер и постелить на землю верхнюю одежду.       Гарри ушел за сухими ветками. В магловском мире они еще были, это магическую часть Лондона неожиданно засыпало снегом.       Гермиона поправляла ветки палкой. У костра было тепло.       К тому же ей нравился запах.       Непередаваемо.       И треск тоже нравился. Успокаивал.       Малфой неожиданно появился рядом. Бросил пальто на землю. Сел.       Он долго молчал. Не хотелось говорить. Все было и та сказано, а что не сказано – и так понятно. Всегда ведь так было.       Всегда.       Он только посмотрел на нее.       - Что?       Покачал головой. Что? Все. Но она и сама это знает.       - Тебе уже лучше?       Грейнджеровский вопрос – некое пренебрежение и задумчивость. Грейнджеровсий взгляд – некая частица величия, капля высокомерия, тонна гордости, десять тысяч тонн уверенности.       Он пожал плечами.       - Намного.       Облизнул губы.       Что-то надо сказать.       Кому? Какая разница?       Но впервые за все то время, с той ночи, он почувствовал себя так же, как когда-то.       Драко встал, пошел к лесу. Серьезно, вряд ли Поттер справится.       К тому же. Он знал, что ей захочется что-то решить для себя. Подумать. Обо всем.       Он отошел на несколько шагов.       - С возвращением в саму себя, Гермиона Грейнджер.       Она привстала.       Через секунду осталась одна.       Улыбнулась.       Наверное.       Боже.       Она встряхнулась.       С возвращением?       Она качнула головой.       - Какой же ты, Драко Малфой? – шепот, - где же заносчивый урод в тебе?       Сейчас она отодвинула все. Хотелось думать об этом. Занять каждую извилину и думать о нем.       Она поняла это давно. Случайно.       Поняла, что, если она думала о нем, она могла не думать ни о чем больше.       Вот, чем спасалась Гермиона Грейнджер.       Вот, что заставило ее до сих пор стоять, сидеть, ходить.       Человек, которому не все, оказывается, равно.       Грейнджер прикусила губу.       Задрала голову. Красивое небо. Как давно она не замечала этого? Просто красоты? В небе, в деревьях, в друзьях? Как давно она стала благодарной Драко?       Как давно, Гермиона, ты перестала мысленно называть его по фамилии?       Как давно для тебя, Гермиона, он - Драко?       Как давно?       Как сильно?       Как так, Гермиона?       Никак.       Она стирает слезы.       Она вернулась, боже. Она может думать. Она – это она. Она снова знает, чего хочет. Она знает, во что верит.       Она не знает только одного. Как, когда не мог ни один человек, смог тот, кого она ненавидела. И искать ответ на этот вопрос – не не хочется. Искать ответ на этот вопрос – не надо, потому что ответа на него – нет.       Гермиона качает головой.       Если вдруг она выживет.       Если вдруг.       То она тоже.       Как он.       Позволит себе хотеть.       Хотя она всегда будет думать, что недостойна.       И дело не в крови – грязной или чистой.       Дело – в поступках.       Так, как она – не поступил бы никто. Тем более он.        И все же. Она позволит. Захотеть. Пожелать это. Его.       Драко Малфоя.       Грейнджер закрывает лицо ладонями.       Только если я выживу. Только тогда… Драко Малфой.