Силуэт тебя

      Когда идёт снег, кажется, что может стать легче, что в целом огромном мире что-то белеет, становится светлым. И этот свет видно даже в темноте, в кромешной ночи под тусклым светом фонарей.       Гермиона оттолкнулась от кровати, прошлась по комнате.       Из головы всё не уходили мысли, которые с частотой семь в секунду въедались в неё, впитывались и постоянно заставляли думать. Уснуть она не могла, да и не хотела особо. Как-то не в такое время спать. И не ей уж точно. Грейнджер задумчиво прокрутила в руках карандаш, который схватила со стола.       Она знала, что они найдут способ обойти её, да и в принципе не было логики в том, что они будут искать такой способ, потому что они – он – всегда был впереди. На сотню шагов дальше, чем она, еле как начавшая вникать в то, что сделала.       Девушка помотала головой, всмотрелась в пейзаж за окном.       Начало октября, а пошёл снег. Такое бывало редко. Но улицы так быстро заметало, даже подумалось, что снег и не растает вовсе, а ровным пушистым ковром останется лежать по периметру Хогвартса.       Студенты многих комнат впились взглядами в окна, следя за круговоротом огромных снежных хлопьев. Гермионе даже показалось, что она случайно заметила Малфоя, мелькнувшего тенью в главный корпус школы с улицы. Впрочем, эту мысль она, просмаковав, отбросила быстро – мало ли где он может ходить. Не ей думать об этом. Зато она спокойно могла вновь думать о конверте. Наверное, было бы правильным проследить за Малфоем и забрать бумагу вновь, но как бы она это ему объяснила, - в конце концов она даже себе не могла объяснить этого всего. А с ним она наверняка начала бы нести полную чушь, за которую справедливо получила бы одним из запрещенных заклятий,– даже Малфой не мог терпеть столько.       Грейнджер невесело усмехнулась. Она помнит практически всё. Главные имена помнит. А чего ещё нужно? Жалеть только остаётся, сжавшись в какой-то комок и лёжа, дыша. Ей-то дыша. А остальным нет.       Распахнув окно, Грейнджер рухнула на кровать.       Хотелось, чтобы было холодно.       Малфой же не успел даже вернуться к себе. Потрёпанный, с рваной штаниной, зацепившейся за ветку рухнувшего дерева, уставший, но, к счастью, ничего не чувствующий и ни о чем не думающий, был вызван Дамблдором. Слал бы он его, но хренов Поттер, затарабанивший в дверь, напрочь вынес пустоту из Драко.       - Малфой! – орал Поттер, - профессор Дамблдор вызвал всех старост, кретин!       Малфой только откинул голову. Тряхнул рукой, доставая из рукава пиджака палочку и шепча давно зазубренное заклинание восстановления вещей. Отвечать что-то Поттеру он не собирался. При всём его дерьме, которое в себе Драко находил, о котором знал, дерьма в Поттере было немногим меньше, так что говорить? Нет, увольте.       - Малфой!       - Да не визжи ты, - прошипел неуловимо тихо слизеринец, шагая к двери и, отперев замок, вышел.       Поттер поперхнулся очередным готовящимся воплем, а Малфой невозмутимо прошёл мимо. Только в гостиной старост он почувствовал, что замёрз. В камине тлели деревяшки, и тепло, которое должно было согревать, сначала заставило его вспомнить о морозе. Драко на ходу дёрнул плечами и, будто забыв обо всём, вместе с ещё тремя старостами, прошёл к Дамблдору.       Старик, верно, совсем тронулся, потому что какой смысл вызывать их всех? Неужели захотелось пофилософствовать и в очередной раз обелить Поттера или вроде того? Не в том смысле, что Драко хотелось того же. Просто, блин, начерта он там нужен? Поттер и сам отлично воспримет все дифирамбы.       Пиджак почему-то непривычно начал давить на плечи, став вдруг зачем-то тяжёлым. Благо, мантия прикрывала изодранную одежду. Только пахло, наверняка, прохладной улицей – этакий непонятный свежий запах. Впрочем, ему было без разницы. Малфой просто хотел уйти из кабинета, в который еще не пришёл.       Как кстати: они поворачивают, и становится видно дверь в этот самый кабинет. Сколько же… всего опять рушится.       Дамблдор, когда старосты вошли, стоял около своего феникса, вцепившегося в старую ветку дерева, держащуюся в воздухе благодаря магии.       - Рад, - произнёс он и, прочистив горло, сказал вновь, - рад, что вы все здесь.       Тихий и размеренный тон начал раздражать.       Драко неуловимо прикрыл глаза: не-трогай-меня-и-я-не-трону-тебя ситуация.       - Вы все заметили перемену в структуре выбора старост, – Дамблдор повернулся к ним спиной и прошёл к окну, - намечаются игры.       - Что? – Гарри провёл пятерней по волосам. - Я слышал об этом, но… и у нас? Дурмстранг принимает участие в турнире.       - О чём, чёрт, разговор? – пуффендуец нахохлился, наверное, чтобы показать, что раздражен или зол. Нихрена не получилось, но Малфой был благодарен ему за этот вопрос.       - Турнир в маги Министерства Магии. Это вроде кубка. Но тут…       - Да, Гарри, тут всё серьёзнее. На кону не звание, - директор опёрся на подоконник, - дело в школе.       - Хренового Хогвартса не будет, потому что его сотрут с лица Земли, так что ли? – усмехнулся Малфой и, поймав взгляд Поттера, ухмыльнулся, - хрена с два каждый хоть раз не мечтал об этом.       - Я – нет, - сжимая руки в кулаки, вскрикнул Гарри.       - Серьёзно? – пуффендуец в этот раз надулся. – Серьёзно, Малфой?       Драко передёрнул плечами.       - Что за турнир? – едко спросил у Дамблдора. Вот уж сейчас без тормозов. – Надо ведь спасти школу, ради… него, - Малфой резко кивнул на Поттера.       - Школа важна для многих!       - Да-да, а ещё я одноглазый Петтигрю.       - Малфой, ты нарвёшься, - прошипел Поттер, и в миг палочки оказались в руках. И у Поттера, и у Малфоя.       - Хватит. – от ледяного голоса старика Поттер вздрогнул. Малфой отметил это и, чтобы не рыться здесь в кабинете, выбей из его рук палочку Дамблдор, он медленно – после Поттера – опустил её. – Я не потерплю этого. Не от участников турнира. – выделил он последнее слово, заставив Малфоя сжать зубы.       - Не собираюсь даже думать… - начал неожиданно когтевранец, - я… у меня не получится.       Дамблдор кивнул.       - Мне нужно трое. – и, чуть помедлив, - трое лучших.       В кабинете повисла тишина.       Это было не из разряда вот она, тишина, чтобы обдумать свои силы, понадеяться на что-то, построить пару умных мыслей. В общем, это была та тишина, при которой можно было услышать, как скрипят зубы, и сжимаются, а потом разжимаются кулаки. Тишина, наполненная желчью. Желчью одного человека.       Игра слов: желчью чистокровного волшебника.       Нахрен, не правда ли?       Драко так отчаянно хотелось вцепиться в волосы и закричать, чтобы это, чёрт, прекратилось.       - Гарри. Я думаю, это будет правильным решением, - сказал Дамблдор, наконец. Потом опять замолчал, словно обдумывая что-то. Решая до конца, потому что, кажется, ещё не решил, а требуется и… - Малфой.       - Малфой?! – Поттер чуть не закапал слюной – Драко мог поклясться. Но он сам лишь холодно взглянул на профессора. Безмолвно. Тихо. Глухо даже.       - Что это значит? Что я еду на турнир? – в глазах пуффендуйца засквозил восторг. Малфой поморщился. Да, блять, конечно, лучше уж пусть тогда Гр…       - Третьей будем Гермиона Грейнджер.       Блять.       Ладно. Наверное, чёрт, он предполагал это.       Очнись. Ты чуть не назвал её фамилию внутри, а, Малфой? Или совсем тронулся?       Конечно, тронулся, но степень этого слова всё возрастает и возрастает. И это ни к чёрту абсолютно.       Пуффендуец что-то молол, жестикулируя руками, Поттер несколько раз пытался начать говорить, но тот его перебивал, нахально затыкая. Кажется, пуффендуец не дико плохой парень.       Драко не смог стоять долго.       Галстук почему-то сдавил горло, как сделала бы то удавка.       - Мне пора, - он засунул руки в карманы, поворачиваясь.       - Мистер Малфой, - спокойно сказал Дамблор, останавливая говорящего пуффендуйца, и заставляя самого Драко остановиться. – Вы понимаете ответственность, что на вас возлагается?       Драко наполовину обернулся.       - Ещё одна ответственность, - усмешка, - конечно.       Дверью хлопнуть не получилось. Впору было смеяться, потому что он идёт защищать место, которое – дайте ему спички – уничтожил бы сам. Потому что идет делать это с человеком, которого презирает, ненавидит и не может выносить, потому что это ведь, чёрт его дери, Золотой Поттер.       Остаётся Грейнджер. С ней больше всего проблем, но, каким маразмом не кажись, он был рад, что она тоже будет там.       Кажется, степень у слова «тронулся» стала выше на несколько пунктов, но она на самом деле не казалась ужасом. Не как надоедливый Поттер или сам турнир.       Когда Малфой вошёл в комнату, что-то показалось ему не так. Все вещи лежали так же, но не так. Было темно. Шторы, к тому же, задвинуты, а потом вдруг резко:       - Люмос.       Кто-то шарахнулся от шкафа, подлетел к Малфою, отшвырнул заклинанием и промчался к выходу. Хлопнул дверью. Малфой, скрипнув зубами, оттолкнулся ладонями от пола, вскочил на ноги и вырвался из комнаты.       Никого не было.       Не было того, кто заходил не так давно к Грейнджер.       Мерлин.       Драко сплюнул, сжал кулаки, вернулся. Опять тихо и всё так. Почти так.       Он окинул глазами стол; подошёл, приподнял книги. Бумаги.       Этот человек что-то искал.       Тогда, у Грейнджер, что это было? Ну. Ты же близко. Ну, пойми. Почти можно понять. Предположить, чтобы только пойти к ней и выбить правду. Давай же, чёрт. Ну.       Ничего. Хренова тишина внутри и противное ощущение от грязной одежды. Скинул мантию, пиджак. Переоделся.       Даже дышать легче.       Почти легче, потому что… Вот вдруг – всегда и всё, просто постоянно «вдруг». Мысль. Такая аккуратная, опасная и… логичная.       Ты, Малфой, говоришь почти как Грейнджер. Не хватает только того, что ты говоришь это молча, а она – вслух.       Он натянул свитер и вышел, заперев дверь. Ещё раз оглянувшись, чтобы увериться, что никого нет.       Проникнуть в башню гриффиндора не было чем-то сложным. Особенно, это совершенно не сложно, если ты знаешь пароль, который тебе так много раз нашёптывали на ухо, чтобы ты пришёл. Тайно. Малфой холодно усмехнулся: что не сделаешь ради информации и… себя. У всех разные методы. Такие методы всегда грязные. Но, к счастью, не всегда грязь то, что под ногами.       Он проскользнул тенью мимо щебечущих Уизли и еще какого-то новенького первокурсника. Вошёл в гостиную, тихо прошёл мимо комнат.       Знал ли он, где комната Грейнджер? О да, конечно, потому что ему сказала об этом, кажется Вэлла, что жила напротив её комнаты, а где жила эта девчонка Драко помнил хорошо.       Подойдя, прислушался. Тишина полная. Так что, без стука, дёрнул дверь за ручку.       Вошёл.       Тишина. Грейнджер стоит, будто пораженная током, у окна, волосы ещё более пушистые и как будто наэлектризованы, руки почему-то дрожат.       - Какого меня навещают твои гости, а, Грейнджер?       Она обернулась. Кажется, не была удивлена тем, что он здесь.       - Что за турнир, Малфой? – её губы тряслись. Да она, кажется, вся тряслась, - что за турнир, Малфой?!       И как-то совершенно нелепо рухнула на пол. Закрыла лицо руками.       Она что, нахрен, плачет? Грейнджер?       Он окаменел. Впервые, наверное, не знал, что ему делать. Даже не знал, куда деть руки. В итоге шагнул вперед. Расстояние было большим – не прикоснёшься, но никто и не собирался на самом деле. Он просто. Просто шагнул и всё. Хватит, чёрт подери, икать в этом всякое дерьмо, Малфой.       Вот, прогресс. Даже приказывает уже себе. По-настоящему новый уровень, да.       - Что творится, Грейнджер?       Она качает головой.       Нет уж, чёрт. Скажи мне. Ты мне скажешь. Сейчас скажешь. Прямо…       - Я больше так не могу, Малфой. – Она вздрагивает, - теперь уже всё. Кончилось. – Поднимает зарёванные глаза, - теперь я знаю. Время и место, Малфой. – Она все сильнее дрожит. – Когда я буду мертва, когда буду умирать, я буду знать, потому что это число, Малфой, у меня теперь внутри, понимаешь ты это?! – Она срывается, смотрит на него. Он кивает. Только вот нихрена. Нихрена не понимает. Смотрит чуть вниз. На её руки. Бумага. Список. Мгновение, чтобы понять и резко выхватить бумагу. Тот же самый список, что он сжёг. Перевернул лист. Дата. Просто цифрами: число, месяц, год.       - По окончанию турнира?       Она кивает. Потом качает головой.       - Я не знаю.       Он вдыхает. Закрывает глаза.       - Что значит эта дата?       Качает головой.       - Грейнджер. Скажи. Мне. Сейчас же.       Качает головой.       - Херова дура, - кричит он, - блять, - руки в волосы, - что это значит?! Откуда херов список у тебя, твою мать?!       - Малфой.       - Я знаю своё имя. И я задал тебе фигов вопрос. Не дай Мерлин ты покачаешь головой снова или не ответишь…       - Я не отвечу, - тихо шепчет она, разглядывая узор на ковре. – Никогда.       Он с шумом выдыхает.       - Ты понимаешь, что это трогает всех?! Всех, чёрт. Твоего Поттера. Уизли. Всех прочих придурков, с которыми ты носишься…. – и он вдруг замечает перемену, метаморфозу в ней – видит, как она впивается ногтями в ковер так сильно, что мышцы напрягаются. И её лицо.       Он всегда пережёвывал эмоции внутри, не показывая их снаружи. Он никогда не видел искреннего, такого до оголенных нервов, чистого, просто кристально чистого страха. И ненависти. Нет, даже не ненависти, а… презрения?       Что же в тебе сейчас, Грейнджер?       И что сейчас с ним, потому что, почему вдруг захотелось… понять? Её понять. Он ненавидит. Верно? Да, верно. Это чувство клокочет внутри. И ещё внутри что-то рвётся. Постоянно, когда она рядом – рвётся. Кажется, вначале истончается, а потом рвётся-рвётся-рвётся. И должно, наверное, когда-нибудь это что-то рухнуть вниз и тогда он, вероятно, сможет понять… себя? её?       - Ты можешь рассказать. – это звучит – слава Богу – холодно. Резко. Не так, как мысленно он это сказал. Так, будто хотел бы помочь… нет, это уже слишком зашкаливает.       Она снова качает головой. А он почему-то не злится. Причины не видит.       Блять… остановите это, пожалуйста, потому что он сейчас думает о том, что похож, наверное, на какого-то сопливого гриффиндорца – вечного слюнтяя-защитника.       - Приходил тот мужик. – отчуждено и опять же резко говорит он, привлекая её внимание, - тот, что чуть не угробил тебя недавно. – она поднимает голову, смотрит на него. – Кажется, этот урод искал что-то. – Малфой подходит ближе, садится на пол около Гермионы, - полагаю, это и искал. – его рука со списком дергается.       - Зачем?       Он пожимает плечами.       - Это могут быть списки…       - Участников турнира? Да, могут быть, - заканчивает за нее Малфой, - старик сказал, что от этой херни зависит поганая школа. – он прямо смотрит на неё, и с удивлением мысленно благодарит, потому что она, кажется, согласна с эпитетом по поводу школы. Грейнджер согласна с этим. Ладно, переосмыслить это и постараться продолжить, - я без понятия что там будет. Может спросить у своего дружка Поттера, потому что он знает что-то от кретинов из Дурмстранга.       Она кивает:       - Возможно, ему что-то говорил Виктор.       - Мне плевать.       Вдох, выдох. Она прекратила реветь – только дорожки слёз ещё не высохли, и глаза покраснели, потому, наверное, кожа кажется бледнее. Или свет так падает. Малфой скользит взглядом по комнате и с удивлением отмечает, что тут не так противно. Шторы плотно закрыты, на кровати бордовый плед, на столе пара книг, а на стуле скомканная мантия. Не этого он ожидал от Грейнджер. Где все девчачьи рюши, безделушки, цветы?       - Я… прости меня, - неожиданно шепчет она, смотря в пол.       - Ничего.       - Ладно.       - Ладно.       Она поднимает глаза. Опять смотрит на него, но… её рот. Улыбка. Какая-то совсем незаметная. Но… это ему что ли?       - Грейнджер.       - Всё хреново.       - Да, по уши в дерьме, - соглашается он, подвигается ближе.       - Я не знаю, что делать.       Он усмехается. Сегодня вечер каких-то откровений. Да глубоко как-то это вписывается в него. Каждая фраза влетает в грудную клетку, заставляя сердце биться. Заставляя вспоминать горячую карамель. Заставляя… дышать. И ещё жарко. Так жарко, что. Холод. Да. Льда бы сейчас.       - Я сжёг список.       - Я знаю. – Он щурится, - я предполагала, что ты поступишь так. В тебе ни на грамм рационали…       - Заткнись.       Она кивает, усмехается.       Разговор словосочетаниями. Седьмой курс. Дожили. Но в этих обрывках фраз так много кажется, что не каждый выдержит. Не каждый сможет. А она может. Ей не в тягость. Ей… нормально. Гермиона не отрывается. Смотрит в глаза. Серые. И, кажется, видно редкие голубые пронзительные вкрапления в них. Вот почему кажется, что иногда там лед – настоящая непробиваемая корка холодного до ожога льда. Грейнджер облизывает губы. Намек? Провокация? Нет. Каждый из них это знает. Она чувствует. Никому не нужно конкретно это. Нужно что-то большее. Что-то тёплое, потому что холодно до дрожи, потому что хочется кричать до срыва голоса, потому что так близко к… концу. Совершай ошибки – хочется прошептать это, и она, отмечает с удивлением, делает это. Шепчет эти слова Ему. Боже.       - Ты делаешь ошибки, Грейнджер? – он усмехается, как это делает исключительно он. Малфой. И вроде как, вот он идеальный момент прийти в себя и выдрать на голове волосы, потому что она знает, что так будет, стоит только снова всмотреться в дату, в список, вникнуть во всё, убрать его из головы. Образ. Силуэт его.       Шорох.       Как-то так получается, что пальцы соприкасаются на ковре. И тепло. Тепло – долгожданное, приятное, тягуче распространяющееся по всему существу, задевая всё. Кажется, так не должно быть. Не с ними уж точно. Но… есть ведь. Гермиона еле заметно сглатывает, но знает: он заметил.       Малфой всегда замечает. Все.       Ладонь ложится на ладонь.       Минута вот так.       А потом пальцы переплетаются.       Не нужно многого, чтобы просто выжить, оказывается.       И сейчас оба задумываются над тем, что это такое. Куда приведёт. И приведёт ли вообще. И оба одновременно откидывают эти мысли так далеко, что и не вспомнить. Эти мысли такие… неправильные. Думать о том, что будет, думать о том, что было. Думать хоть о чём и хоть в каких временах, кроме настоящего – непозволительно. Это становится негласным, безмолвным, тихим правилом. Правилом, что только между ними и только сейчас.       Бумага со списком сминается, отбрасывается куда-то назад. Неважно. Ничего. Просто им нужен этот момент. Наверное, это будет заслуженным наказанием за прошлое дерьмо.       Наверное, хуже, чем скользнуть его руке по ее предплечью, плечу, а потом второй притянуть ее за талию к себе еще ближе, чтобы кислород на двоих, и не придумаешь. И ужаснее того, что она зарывается пальцами в его волосы, утыкается носом в шею, так же не сочинишь. Это все надо принять как ужасную действительность, как данность. Как… факт.       Это было бы правильно: просто подумать об этом под таким ракурсом, но никто – никто, Мерлин – этого не делает. Священная тишина и двое так близко, что ближе быть невыразимо. Мысли – общие, он и она – они. Просто единица. Плюс и минус.       - Я… ошиблась, - тихо говорит она, дыша ему куда-то в шею.       Ему сложно, но кивает. Сглатывает.       - Куда девается ненависть в такие моменты, Грейнджер? Почему её… нет?       Она легонько трясет головой.       А правда, куда девается ненависть? Пропадает? Испаряется? Разлетается на атомы и становится черным сгустком вокруг, чтобы потом, когда всё у них кончится, врезаться в тело миллиардом острых игл и заставить разум разрываться от тысячи вопросов?       Куда девается ненависть?       Надо же, какой верный вопрос.       - Я должна победить. – опять шепот и её руки сжимаются крепче.       - Почему именно сейчас это всё?       - Я не знаю. – по щеке как-то неожиданно катится слеза. – Я не знаю. Я лишь знаю, что мне надо победить. Там, в турнире.       Он усмехается.       - Вот у кого у кого, а у тебя есть все шансы, Грейнджер.       Она напрягается.       - Почему?       И еще одна усмешка. Он чуть отстраняется.       - Ты же Грейнджер, знаешь? Это у тебя, блять, в крови. Хрен выведешь. – И никакой наглой издевки. Пусть ломанная, но констатация факта и вообще, её мозг лихорадочно начинает думать и… стоп. Он… Малфой сказал это? Это? Ей?       Он что же… думает так?        Видимо, вопрос прямо в её глазах, потому что он почти улыбается, но всё еще усмешка на губах.       - Мне тепло, Грейнджер.       Вместо тысячи ответов.       Она дергается вперед и снова вдыхает свежий аромат. Малфой.       Тепло.       Мир сходит с ума редко, но если сходит, то, видимо, масштабно.       Она теряется. Она больше… она вдруг думает рассказать ему. Но в итоге молчит, потому что страх сильнее, чем это тепло, хотя так – хотя бы на миг – хочется верить, что сильнее нет ничего.       Но. Есть.       И всё же, она прикрывает глаза. Ей нравится эта тишина и тепло. Ей нравится эта маленькая толика тепла.       И ему. Он сам не хочет признаваться, но да. Так и есть.       Ад. Чёртов горячий ад.       - Это. – произносят его губы помимо воли, - это ошибка по-твоему?       Тело напрягается. Почти всего скручивает от этих слов и ответа, которого нет.       - Я отвечу тебе когда-нибудь, когда пойму это. Я обещаю.       Невесомый кивок. Отпускает.       Как, чёрт побери, получилось, что что-то зависело от её слов?       Он не знает.       А сейчас… сейчас на самом деле тепло и… и поэтому не холодно и… и они заслужили. По крайней мере, так хочется думать. В это хочется верить. *** В столовой было необычно шумно. Столы были забиты под завязку у их основания и конца, но серединные скамьи оставались пустыми. Гермиона прошла к своему месту и присела рядом с Гарри, косясь на него. - Что происходит? Гарри пожал плечами. - Должны приехать некоторые волшебники из школ, - ответил Рон, жуя. – Дамблдор говорил сегодня, вернее, вчера. Вечером. Я случайно услышал, когда возвращался из душа. Гарри спал, я знаю, он не мог слышать, а ты, Гермиона, не слышала? Говоритель на твоем этаже. Грейнджер покачала головой и уткнулась в чашку с какао. Конечно, она должна была слышать. Гермиона Грейнджер слышит всегда и все. Ведь она – это она. В том смысле, что она охотится за любого рода информацией, касающейся школы и ее, как охотится аскарида – тихо, не привлекая к себе внимания, но весьма эффективно. Но да. Она не слышала. Она не слышала ничего. Почти. Она незаметно перевела взгляд на Малфоя. Вот он, в рядах слизерина, сидит, так же, редко, как и она, потягивает густое какао и смотрит на учителей, ожидая их слов. Высматривается в них. Изучает. Господи боже, она знает этот взгляд. А еще она знает, как он смотрит, когда ненавидит, когда презирает, когда… терпит. За последнее она должна была бы быть особенно благодарна. Ни один не пришел вчера, чтобы сидеть ночь, схватившись за руки и уткнувшись в мантии друг друга. Только он. Только заносчивый ублюдок пришел, чтобы спасти ее. Хотя, кого спасать, а, Гермиона? Она смотрит на него в упор. Во что-то бы появилось внутри. Что-то такое, что заставило бы ее к чертовой матери перевести взгляд и смотреть на Гарри и Рона, смеяться шутке Невилла и секретничать с Джинни. Все давно изменилось. Опять же, почти. Но она хранила в себе эти – те далекие – частицы их дружбы и бережно хранила яркие диалоги. Помнить это – как пересматривать фотографии. Он говорил, что воспоминания ее убьют. Сейчас ей хотелось закричать, чтобы кто-то эфемерный дал Ему оскар или нобелевскую премию, потому что Он был прав. Всегда. По телу прошлась дрожь, она встала, хотела уйти. Даже успела открыть рот, чтобы сказать, что ей надо пойти и взять учебник по травологии. Конечно, не правду же говорить. Сколько ты уже не говоришь правду? Много. Уклончиво ответить себе на риторический вопрос и вдохнуть в легкие воздух, чтобы уже сказать это дерьмо и убраться. Но. Надобылораньше. Дверь открывается, в ладоши хлопает Дамблдор и долбанная столовая замирает. - Дурмстранг, Уагаду, Колдотворец, Шармбатон, - Дамблодр резко кивает входящим ученикам и их преподавателям. Процессия рассаживается за столы. – Приветствую каждого, - церемониально говорит Дамблдор, - вы сделали верный выбор, оставшись в Хогвартсе. Эта школа предоставит вам все, что нужно. В первую очередь вашу защиту. Конечно, защиту. Да. Естественно. Грейнджер одергивает себя, потому что знает, что это отвращение можно прочесть в ее глазах, а зачем ей лишние вопросы. У нее нет ответов ни на один. Вернее, есть. Но разве она скажет? Главное правило – не говори много. Главное правило номер два – лучше не говори вообще. Она нелепо падает на скамью, смотрит, как входят оставшиеся ученики. Пересчитывает. Тридцать девять. Это только четыре школы. Всего школ – одиннадцать. Ее мозг заторможено отмечает, что школы настроены серьезно. Они выдвинули больше одной команды. Она резко поворачивается к Малфою. Он тоже смотрит на нее. Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. Вот в чем все чертовщина, Грейнджер. Они не дадут сыграть никому, кроме себя. Они перегрызут глотки всем. Просто дело не только в школах, Грейнджер. Что-то есть. Что-то, что важнее, чем престиж, о котором втирал нам Дамблдор час назад. Но я не знаю, что, а ты, гриффиндорка-я-все- знаю, знаешь? Вот, что говорят его глаза и он сам. Надо же. Как же понятно, оказывается, может быть. Она еле заметно качает головой, сглатывает. Клубок сворачивается, вот что. И выхода не будет ни у кого. Команда победителей будет только одна. Засада, да? Только одна, только от одной школы. И есть только одно призовое место – первое. Иначе – ты не проиграл. Ты – умер. Формат игр поменялся. Это не Кубок Огня. Это – мясорубка, которую проходишь, не входя или не проходишь, войдя. Они вошли. И выхода нет. Сейчас она отчетливо понимает, что чувствует мышь, пойманная в мышеловку. Она жива, двигается, дышит, пытается выбраться, но у нее не получается. Она мучается, она боится и она погибает. От чего – от страха, голода или боли? Почему-то Грейнджер думает, что от страха. Думает так протсо потому, что страх может впиться хреновой иглой в тело, как меч и все. Последние рваные вздохи, чтобы успеть насладиться этой жизнью и долгожданный, неожиданный конец. И все бы было обычно, будь это мышь. Но все не так. Все глобальнее. Ответственнее. Противнее. - Я… мне пора, - говорит Гарри, вставая, - должен принести учебник по травологии, забыл в комнате, - он вытирает рот салфеткой, встает и торопится к выходу. По пути жмет руки пришедших. Учебник по травологии, да, Гарри Поттер? Гермиона кивает Рону, улыбается. Да, он улыбается в ответ – вежливость и любовь к подруге. К тому же, она выглядит счастливо сегодня, не так ли? У нее нет кругов под глазами и на удивление интересно собраны волосы, а мантия как будто переливается всеми оттенками темного. Ее туфли идеально блестят, а кончики учебников, которые всегда были загнуты, на этот раз аккуратно и опрятно выглядят. Ладно, они идеальны. Идеальна ее поза и осанка, ее искрящиеся глаза и, Рон отмечает еще раз, идеальны волосы, забранные в высокую прическу. Но идеал не идеален, всегда. Вот, что хочется сказать Гермионе, но она не говорит. Она просто улыбается шире – еще идеальнее – и уходит. Коридоры школы встречают ее на удивление теплом. Она проходит мимо библиотеки, поворачивает в северную башню, проходит первый, третий, тринадцатый гобелены, толкает двери и находит Гарри у зеркала. - Ты стал часто приходить сюда. Он вздрагивает, оборачивается. - Да, стал. Она кивает. Несколько раз, чтобы хоть как-то заполнить тишину и паузу. Ну, где разговоры двух друзей, которые всегда знали о чем можно поговорить, которые могли помочь друг другу всегда. Где все это? Как давно это было? Она замирает. Она не помнит даты. Не помнит, когда она была полностью поглощена Гарри и Роном. Сжимает зубы и сглатывает горечь. На глазах накапливается стена слез и она боится моргнуть, потому что тогда слезы брызнут и это заметит Гарри. Она не хочет, чтобы он видел. Он не Ма… Он не. Не поймет. Да. Просто не поймет, так как для чего сравнивать его с человеком, который так же не поймет, но смолчит? Она стоит, боясь шевельнутся. Боится даже дышать и просто стоит. И опять стоит, стоит, стоит. Для чего ты пошла сюда, Гермиона? Чтобы что? Уличить в чем-то друга? Нет, не так. Чтобы уличить в чем-то постыдном самого Гарри Поттера? Это же тебя, Грейнджер, можно поймать на грязи, а не его, так зачем ты здесь? О, знала бы она. Но она и понятия не имеет. - Я стал видеть сны, Герми, - шепчет Гарри, - я стал видеть страшные сны и, когда я приходил сюда, эти сны становились четче. – Он покачал головой, - я не верю им, но не могу выбросить мысли о них. - О чем эти сны? – шепот. Тихий, безличный и безразличный, но участливый в то же время. Только она может так говорить. Все и ничего. Впрочем, не только она. Есть еще один человек, но она не хочет думать о нем. Не сейчас. В данный момент она хочет вникнуть в проблему Гарри и помочь ему. Правдиво помочь, потому что ее до смерти задолбало, что планеты должны вертеться вокруг нее, солнца. Потому что все проблемы словно по орбите кружат вокруг нее. И она решает послушать и… через хренову секунду она готова отдать все, чтобы только Поттер замолчал, потому что, апофеоз, его слова о ней. И даже еще о Малфое. Охренеть, да? - Я вижу, как он опасен, Гермиона. – Говорит Гарри, - там, на турнире. Это происходит на этом турнире и там он… он просто силен, Гермиона. И там будешь ты. Я хочу поговорить с Дамблдором, чтобы ты не ездила с нами. Пускай он найдет кого-то другого и… - Кого, Гарри? – она еле заметно улыбается, - кого? Не думаешь, что это не честно – пытаться спрятаться з спинами? Да и не по мне это. Никто из нас никогда не прятался, верно ведь? Она улыбается чуть шире. - Тем более, Малфой – в нашей команде. Ему будет не выгодно причинить к нам вред, - говорит она, качая головой. «Он не причинит вреда, потому что он – это он. Он не дурак, Гарри, хотя я тоже думала так, как и ты. Но в Малфое это видно – он не дурак. И это то, почему я должна его ненавидеть, потому что рано или поздно именно он тот, кто сможет узнать абсолютно все, понимаешь? А я не могу этого допустить. Именно поэтому, Гарри, мои пальцы впиваются в ладони и я морщусь, а не потому, Гарри, что я боюсь. Мне больше нечего бояться. Почти нечего. Осталось только несколько ночей, но ты этого не знаешь. А знаешь, как до дрожи тяжело молчать? Я знаю это. Я молчу, Гарри. И когда-то ты возненавидишь меня за это. И я приму это, как и всегда, как данность. Но я буду счастлива, потому что ты будешь жить.» Не время философствовать, Гермиона. Совсем не время и не место. И не те люди. Гермиона облизывает пересохшие губы. - Поверь мне, Гарри. Я должна быть там, с вами. И я буду. Мы справимся, да? – и эта неловкая улыбка, говорящая как бы не-говори-что-то-а-просто-поверь-или-все-конец-ведь-я-тоже-знаю-что-выхода-нет. И он говорит. Просто кивает, она шагает вперед, обнимает его, вдыхает свежий мятный аромат его шампуня. Какое же я дерьмо, правда? По щеке скользит слеза. Она отрывается от Гарри, коснувшись его рубашки. Никакой слезы. Никто и ничего не заметил. Она бросает взгляд на Гарри. Да, не заметил. Маневр удался. - Долго вы собираетесь сморкаться друг в друга? – холодно разносится со стороны двери. И если Гарри тут же что-то бросает Малфою, впиваясь в него глазами и, кажется, желая кинуть в него Аваду, а Грейнджер каменеет опять. Кажется, она вообще не может пошевелиться. Приклеена к полу. Почему, черт, сейчас. Малфой. Здесь?! Но что-то отрезвляет. Потому что, какое, к черту, право он имеет так с ними говорить. Она резко поворачивается на каблуках, как и Гарри впивается него глазами, смотрит с секунду и молчит. Потому что он тот же слизеринец. С серебряными волосами, с презрительным выражением на лице и с ненавистью в глазах. Он, как и она, в слишком идеальной мантии. Когда ты по уши во всем, хоть в чем-то хочется быть на высоте. Он, как и она. На высоте. Так высоко, что остальным – обычным – падать до них, не упасть. И все же в нем что-то есть. Наверное, заторможено отмечает Грейнджер, те синие вкрапления в его глазах. Они словно появились с возрастом, чтобы сделать своего обладателя серьезнее и будто бы больше, потому что дышать в огромном зале было нечем. Все в нем. Везде – он. Кактакможно? Но, можно. Она делает шаг вперед. - Малфой. Стыд. Господи, какой стыд. Она так хотела выплюнуть эту фамилию. Вышвырнуть ее из своего рта, как делала это когда-то давно, до всего того, что случилось. До прошедшей ночи. И она не смогла, потому что фамилия выскользнула из ее рта, как будто приветствие – но, слава Годрику, никакого тепла или подобного. Сухой официоз. Да. Обманывай себя. Если не сильно будешь обманывать, то можно. - Грейнджер, - в том же духе отвечает Малфой. Гарри что-то говорит. И только они молчат. Смотрят друг на друга и молчат. Слава богу, темно, не особо заметно, но взгляд Малфоя все равно осязаем, как и ее. Только Гарри не видит, но ему и ни к чему. А она чувствует, что он смотрит. Просто знает об этом. Она почти может представить этот взгляд – как он проходится по ее шее, поднимается выше, осматривает зачем-то губы и останавливается на глазах. Остается в них. Не уходит. Быть может, это она хочет этого, но ведь нет. В смысле, как она может думать об этом? Либо это есть на самом деле, либо как такое может хотеть сама Гермиона Грейнджер. Как она может хотеть этого взгляда от него, Малфоя? Поэтому это на самом деле. Наверное. Она выдыхает. И почему-то мигом проносится мысль, что он этого и ждал, чтобы тихо, спокойно и без такого непробиваемого холода, сквозящего в голосе, сказать: - Дамблдор просил получить форму и правила. – А потом Малфою хватает чего-то для Грейнджер непонятного, чтобы уйти. Повернуться, пройти дверной проход и пойти вперед. Скрыться за поворотом. - Вот урод, - выплевывает Гарри, сплевывая. - Конечно, - отвечает Гермиона, проходя мимо Гарри, - мне надо за учебником, - отрешенно говорит она и несется в общежитие. Господи. Это же ад. Она облизывает губы и дышит. Только сейчас дышит, потому что оказывается раньше видимо забыла, что это важно – дышать. Чтоэтобыло? Да, на самом деле, что? Что с тобой, Грейнджер? Где твои мозги? Где твои силы? Почему ты становишься ватной вдруг? Она опирается на стену, смотрит в зеркало. Дикий взгляд. Она никогда не видела себя такой в этом зеркале. С чего бы ей видеть себя такой? Она никогда не чувствовала такого раньше. А самый комизм – она даже не знает, чего она не чувствовала. Это как апатия. Перестаешь видеть, перестаешь быть. Быть в смысле существовать. Просто нет. Невозвратимо и до конца нет. Ну, был человек и нет человека. Пшик. И все. Слышится осторожный стук в дверь. Она молчит, опять зачем-то задерживает в легких воздух. Слышится чей-то нахальный смешок. Шелест бумаги. Шаги. Грейнджер выдыхает и опускает взгляд на руки. Боже, как можно такое чувствовать? Никак. Надо перестать. Ну, где вышколенный за долгие годы школы самоконтроль? Здесь. Руки перестают трястись, она берет в руки расческу, поправляет прическу, берет платок, стирает след дорожки слезы. Все, готова ко всему. Ладно, она мысленно поднимает руки в жесте «сдаюсь». Она не готова ко всему, но она готова ко всем. Поправляет выбившуюся прядь. Вот он – идеал. Красивое ничто. Безделушка. Улыбается. Какое искреннее и честное слово: безделушка. Заправляет прядь за ухо. Еще лучше. Еще идеальнее. Она берет книги, делает глубокий вдох и выдох. Толкает двери комнаты. И делает шаг, чтобы замереть. Сейчас ей хочется ответить. На вопрос о том, как чувствуется боль, если, например, бьют в живот. Сначала ведь не становится больно и не скручивает узлом сухожилия. Не напрягаются вены и не сжимаются зубы. Миг – ничего, а потом – все. Невесомая граница. И вот, секунда и – скручивает. И вены выворачивает и больно и противно и бог только знает, что еще. Она стоит. Изваяние. Надо же, еще одно честно и искреннее слово. И все в ее честь. Какое знамя. Просто красное – бери и вешай, как флаг. И выгляди побежденным. И опять – про нее. Она резко нагибается, хватается за сверток, шагает назад, захлопывает комнату, закрывает ее заклинание и ставит заглушку. Сглатывает. Разворачивает. Письмо. Я думала, больше не будет. Господи. Она вертит конверт в руках, рассматривает кривые буквы, читает подпись. Она не хочет читать ее, но читает. Мгновенно, потому что это она и это –ее программа. Видишь буквы – складываешь их в слова. Автоматизм - вполне в ее стиле. Но это не только просто привычка. Это проклятие. Она закусывает губу. Господи. Господи. Господи. Дыши, Гермиона. Дыши. Или нет. Вдруг – уже можно и не дышать, а? и, чтобы узнать это, надо только посмотреть на дату на обороте все. Больше ничего и не надо. Надо только это. Увидеть цифры. И она почти повернула конверт. Почти. Только заглушка не помогла. В дверь как будто стучала колонна весом в десять тонн. И кричала колонна голосом Малфоя. - Грейнджер, блять, какого гребанного хрена? – кричал он, конечно, в коридоре, наверное, все оглохли, но до нее его крики были почти шепотом. Ей отстраненно подумалось, что он сорвет, к черту, горло, если будет орать так. Но только это остановило. - Инсендио, - шепнули губы так, как будто она пускала Аваду. Постыдно. Она опять и опять сглатывает, тянется за платком, вытирает глаза. Смотрит в то самое зеркало. Такой она тоже себя не видела. Абсолютна кукла. Марионетка. Игрушка. Вещь. Боже, опять – опять – честные слова. Сколькоможноправды? Не важно, сколько – можно. Важно – что больше она не вынесет. Она махнула палочкой, снимая заклинания с двери. - Грейнджер! Отряхнула мантию. Открыла дверь. Малфой замер с поднятой вверх рукой. Видимо, он не только кричал, как будто его по живому режут, но еще и колотил в дверь. - Что? – резко спросила она, косясь на девочек, выглянувших из комнат. Какого черта он вообще прошел в женское общежитие? - Такого, Грейнджер. Ты, дура, должна быть у Дамблдора. Старик почти взорвался к хренам, когда посмотрел и не увидел твою великую персону. - Представление окончено, - резко повернулась она к девочкам. Гриффиндорки резво вскочили в комнаты. Гермиона вздохнула. Постаралась взять себя в руки. - Я уже иду, Малфой, - сказала она, проходя мимо него. Что за дерьмо происходит? Что. За. Дерьмо? Он смотрит ей в след, идет за ней. И думает. Какого черта. Вот, о чем думает. Какого черта происходит и кончится ли это когда-то. Он не знает зачем, но отмечает, что она напряжена. Ее спина – в нее как будто вставлена острая спица, не дающая привычно легко шагать. На ее ногах – туфли на каблуке, отчего она должна казаться и быть выше, но это вовсе не так. Она кажется намного более хрупкой и маленькой. А еще. Еще она кажется пустой. В ней нет чего-то… грейнджеровского. А ему надо видеть это в ней, иначе как он может ненавидеть ее или терпеть, если это даже не она? Они идут дальше. Женское общежитие гриффиндора далеко от кабинета директора. Впрочем, какая разница? Но она есть. На самом деле есть. Малфою дольше смотреть на нее. И дольше замечать все новое и новое. Эта ее прическа, которая совершенно абсолютно идет ей, но делает ее не Грейнджер. Эта ее новая мантия, которая делает ее не собой. Даже откуда-то появившийся браслет на ее руке делает ее не той Грейнджер, с которой он был вчера. Хотя, как бы сегодня, а не вчера. Когда он ушел ночью? За десять минут до подъема? За четыре минуты до подъема, но кто это заметил, верно? Конечно, не он. Просто, когда он пришел к себе, посмотрел на время. Ладно, ложь. Он посмотрел на время, когда выходил. Думал, что был у нее час. Максимум – полтора. А был – ночь. Какое интересное открытие было этим утром. Целая ночь – как миг. С Грейнджер. И еще раз, для верности – с Грейнджер, а не с этой безличной, которая сейчас идет на пару шагов впереди. Он осматривается – все уже разбрелись по классам – скоро дадут звонок. А они идут, идут, идут. Момент. Он хватает ее за плечо, разворачивает на девяносто градусов, толкает в кладовую Снейпа. Гребанный Годрик. Просто лучшее место, притом, что Снейп придет через минуту. Первое занятие у семикурсников – зельеварение. Твою мать. Дерьмо. - Блять. Слышатся шаги. - Снейп. - Да. Снейп. - Твою мать. Грейнджер улыбается. Серьезно, Грейнджер? Что, хрен возьми, тебя смешит? Вроде, вопрос глазами. Вроде, риторический, но она не молчит. Она на секунду весом в час отвечает: - Никогда не пряталась под столом Снейпа, - шепчет она и что-то заставляет ее схватиться за его мантию, потянуть на себя, шагнуть к столу и пригнуться в тот момент, когда дверь с резким хлопком отворяется. Под столом близко. И надо чтобы тихо. Но ведь и так тихо, раз никто не дышит. Она – боится. Он – не хочет. Зачем? Кислород? К черту его. Хочется сказать что-то. Но он натыкается на ее губы, показывающие улыбку. Для него, наверное. Хотя, нет. Но почему она смотрит в его глаза? Зачем это тебе, Грейнджер? Для чего? Что ты пытаешься доказать мне? что я – живой что ли? Потому что иногда мне кажется, что это твоя задача номер один – вышвырнуть меня из моей шкуры и вывернуться наизнанку. Что это, Грейнджер? Почему это со мной? А с тобой? Не может быть, чтобы так же. Такого не может быть. Это не правильно и это было бы чем-то далеким. Это ведет к будущему, Грейнджер. А я не хочу ни будущего, ни настоящего. Но в какие-то моменты… - Ушел, - шепчет она. Боже. Близко. Он проводит рукой по ее лицу. И это признание в нем. Клокочущее признание. Рвущее его. Рвущее фразу «не хочу ни будущего, н настоящего» на миллиард один осколок, впивающийся в голову, в тело. И он заканчивает фразу своего монолога. Он просто не может не договорить эту фразу. Он должен. Он ей должен. И себе тоже. Но еще и ей. К тому же, он никогда не лгал себе. Поэтому да, Малфой. Давай, Драко, собери все то, что в тебе есть не гадости и прогнивших потрохов, и собери в кулак все, что в тебе осталось живого и выдохни эту фразу себе, признаваясь окончательно. Скажи это себе. Давай. Миг. Еще. Надо еще время. И вот оно: В какие-то моменты я хочу тебя, Гермиона Грейнджер. И вдруг он почти задыхается внутри себя. Что-то там происходит. Так глубоко, что безболезненно, но дискомфортно. Он наклоняет голову. Запутывает пальцы в ее волосах. - Что с тобой, Грейнджер? Так тихо. Паскудно вообще-то, но, как есть. Она поймет, почему. Он знает, что она поймет. Она слишком Грейнджер, чтобы не понять. И она понимает. Гриффиндорка качает головой. - Все иначе, Малфой. Поверь мне. – она смотрит в его глаза и дает ему смотреть в свои. Ну, читай меня, - говорят ее глаза. И он старается. Он никогда не хотел понять кого-то так сильно, как хотел бы понять ее. - Что с тобой, Грейнджер, - повторяет. Ну, дай мне подсказку. Пожалуйста, Гермиона Грейнджер. Я же не ты. Я другой. - Я… я боюсь, Малфой. Он дергает ее на себя. - Кажется, мы это уже проходили. - Да. – Усмехается, - когда-то проходили. Нас ждет Дамблдор. Он прикусывает губу и выдыхает. - Когда старик закончит… - медлит. Но, это сложно, - отвяжись от шрамированного. Она отрывается от него, смотрит в глаза. Он видит, как она хочет сказать что-то по поводу «шрамированного», но он перебивает. - Пожалуйста. Она сбивается. Думает. - Хорошо. Он кивает. Еще никогда ему не хотелось так сильно выдохнуть и рассмеяться от напряжения, которое, оказывается, заставило так напрячься. - Хорошо. Он отрывает от нее руки. Хотя, черт побери, у нее слишком мягкие и шелковистые волосы. - Идем. - Ага, идем. И идут. Каждый думает о чем-то своем, но на самом деле об одинаковом. Кто бы знал только. Дамблдор расхаживал по кабинету, а Гарри сидел в кресле и что-то писал. Когда вошли Гермиона и Драко, Дамблдор дернулся, обернулся: - Спасибо, что посетили нас, мисс Грейнджер. Мистер Малфой. Гермиона вежливо поздоровалась. Кивнула. Драко прошел и рухнул на стул. - Вы хотели видеть нас, профессор, потому что турнир… стали известны форматы проведения? – спросил Поттер. «форматы проведения», серьезно? Да, Золотой Мальчик. Святое… - Именно, Гарри, - старик прошелся по кабинету, сел за стол. – Турнир Магов начнется завтра. - Завтра? – резко переспросил Поттер. - Именно. – Дамблдор был взволнован. Изнурен и он устал. Не то чтобы Драко присматривался к нему, но это сразу бросалось в глаза. – Я был на совете. Игры готовились давно. Все маги знали о нем. Кроме школ. Ни разу школы не участвовали в нем. Вот, почему, мы не знали и слова о том, что будет происходить. Нам слишком поздно сказали. Я пробовал говорить с организаторами. Они не имею возможности перенести турнир. – Старик провел руками по лицу, - мне жаль. Очень жаль. – его взгляд остановился на Гермионе. – у вас будет только один шанс победить. Соперники очень сильны и я не знаю практически никого. Но всего команд около пятидесяти. Это масштабные игры. – он сглотнул, остановился. – и, вопреки всем этим бумагам, это игры без правил. Он швырнул на стол свитки и справки с правками и правилами игры. - В чем смысл турнира, профессор? Дамблдор словно набрал в рот воды. Драко всерьез подумал, что он и не скажет. Но он сказал. Хотя, зачем говорить то, что как аксиома – ясно и понятно? Но, надо. - Победить можно только не проиграв. Вот и весь смысл. Драко, впрочем, только кивнул все. Гермиона сжала зубы. Напряглась. Поттер не понял. Конечно, блять, не понял. Он слишком свят, чтобы погрязнуть в таком и понять такое. - Чтобы ты постоял и получил медаль, Поттер, тебе надо не сдохнуть, вот в чем смысл. - Но тогда… - Тогда остальные должны быть мертвы, - закончила Грейнджер, - больше сотни лучших магов, - задумчиво сказала Гермиона.- почему? - Почему – что? Она дернула плечами. - Столько перспективных магов коту под хвост. - Это суть игры. - Гарри, не просто суть игры. Это нужно для чего-то. В смысле… - Гермиона щелкнула пальцами, - я думаю… что, наверняка, многие хотят получить должности в министерстве и престиж. Для кого-то выгодны эти игры. И смерти. Мне так кажется. – замямлила она. «Должности, престиж?» - Гермиона Грейнджер, ты догадалась, для чего эти игры, да? Как и я. Это так приятно знать – хоть что-то в этой беспробудной системе, где неизвестных – тьма, а известное – одно и то – конец. Мне жаль, Гермиона Грейнджер, что мы не поговорили об этом раньше. Но мы поговорим. И я смотрю на тебя, Гермиона Грейнджер, и я понимаю, что это правильно для нас – победить. Если не я, если не Поттер. Победишь ты. Выгрызешь, выцепишь, вырвешь эту гребанную победу. Или все же ее вырвем мы все. Но главное, я смотрю на тебя и понимаю, что тебе была бы к лицу эта победа. Потому что такая ты полчаса – пустая и не грейнджеровская, но я не могу видеть тебя такую. К черту, если я сошел с гребанного ума. Но я сам убью тебя, если ты не вернешься. Я убью тебя потому, что ты почти заставила меня перевернуться в моей шкуре, и неужели это – зря?» - Мы сможем сделать это, - глухо говорит Малфой. – Есть, ради кого, верно? Гермиона кивает. Есть? Да миллион раз «да». Она смотрит на него. В глаза. Серые с голубым. Боже, как будто попала в эпицентр смерча. Но, смотрит. Еще и еще. Секунда проходит, а для них – час, может, несколько. И только тогда ее губы шепчут ему. - Да. На них никто не смотрит. Дамблдор отдает отличительные знаки, какие-то артефакты, а им – плевать. У них есть «да». Не ее и его «да», а их. И, годрик, это подстегивает, чтобы вылезти вон из кожи, но в само деле вырвать, выцарапать победу. Все или ничего. Честное слово, они оба выбирают «все». Вообще все. И это – страшно. Но это все, получив Которое не надо ничего больше. Никого больше. Все – это покой. Все – это все. И они сделали свой выбор. Больше менять нечего.