Небесные киты

      Фиалка моя, ты вот смеешься надо мной, я это точно знаю, не спорь. Представляю, как твоя тонкая бровь изгибается, а левый уголок губ приподнимается. Ты всегда так делаешь, когда я говорю что-нибудь эдакое. «В своем духе», — сказала бы ты и усмехнулась. Но я все равно напишу тебе. Не могу не написать. Киты. Им место в небе. Ты разве не задумывалась об этом? В последнее время я часто думаю о них. Представляю их огромные плавники, скользящие между облаками, и огромные движущиеся тени на земле. Однажды мне даже приснилось, что все люди умерли. Кроме нас с тобой. По небу плыла целая стая китов, а мы бежали за ними по поляне. И это было так важно. Так нужно. Понимаешь? Знаю, ты сейчас оторвалась от монитора и громко засмеялась, качая головой. Но я ничего не могу с собой поделать. Эта странная болезненная фантазия поглотила всю меня целиком. И небо сейчас мне кажется пустым без моих китов. Как я сама кажусь себе пустой и недоделанной без тебя.

***

      Она стоит в центре зала. Высокая, стройная. В бежевом пальто. Фрэнк узнает ее сразу. Виола смотрит на часы, а затем вертит головой. «Мне нужно подойти к ней», — напоминает себе Фрэнк и вздрагивает. В одной руке у него небольшая сумка с вещами, а другая крепко сжимает пластиковую бутылку с водой. Ему вдруг вся эта затея с поездкой кажется глупой и совершенно ненужной. Прошло целых десять лет. Десять лет стерли не все, но многое. Он больше не восемнадцатилетний парень, нет, нет, нет… Его прежний аристократизм и былое очарование исчезли. На место юного лорда с молочной кожей и устало-томным взглядом пришел мужчина с огрубевшими ладонями и щетиной. Он коротко стрижет волосы, а взгляд его теперь выражает лишь усталость и никакой больше загадочности. Фрэнк стоит на месте еще несколько минут, а потом направляется к женщине. Между ними потоки людей, но Виола возвышается над всеми, словно парит в воздухе. Ее волосы, выкрашенные в блонд, отдающий дешевой желтизной, небрежно собраны на затылке в хвост. У нее красивый профиль с плавными линиями и приятными глазу симметриями. Даже сейчас, потеряв былой блеск и яркость, она все еще красива. И Фрэнк вспоминает, как она его поразила, когда он впервые увидел ее. Она была угловатой, но невероятно пластичной девушкой с длинными каштановыми волосами. Она носила рваные джинсы и кожаные куртки с многочисленными замками и ремешками вперемешку с короткими юбками и обтягивающими топами. Когда она приезжала из «Маковых долин» все преображалось. Даже правильный Майки и отстраненный Джерард менялись под ее воздействием. Весь дом оживал. А сейчас она стоит в паре шагов от него. Виола. Инициатор всех их проделок, бунтарь, инородное тело в семье. Вот она. Немного потускневшая, словно старая картина. Рваные джинсы и кожаные куртки испарились. Теперь есть бежевый плащ. Бежевый, думает Фрэнк, самый нейтральный цвет. Он не раздражает. Их взгляды встречаются мягко. Нет притворного удивления и улыбок. Виола быстро проскальзывает взглядом по Фрэнку, и ее лицо ничего не выражает. — С возвращением, — заговаривает она, прищуривая глаза. Старая привычка. Виола прекрасно знает, что от этого взгляд ее зеленых глаз становится совсем кошачьим. Фрэнк крепче сжимает сумку в своей руке. На какое-то мгновение ему вдруг хочется развернуться и улететь обратно в Мексику. В свою тесную комнату на втором этаже бара «Грязный Лазарь». Времени там не существует. Существует лишь цикл однообразных дней. Эрл заказывает мескаль, Эрнесто напивается до бессознательного состояния, и к вечеру за ним приходит ворчливая Габи, после обеда Анхель дерется с Диабло, кто-то разбивает стаканы и переворачивает стол. А Фрэнк подливает выпивку, слушает чужие истории и кивает. Это все, что требуется от бармена. Быть благодарным слушателем и не перебивать. А это у Фрэнка получается очень хорошо. Виола выжидающе улыбается. И Фрэнк понимает, что все еще не отреагировал на ее приветствие. Улыбнуться не получается. Кажется, что мышцы, отвечающие за эту судорогу на лице, давно атрофировались. Он ставит сумку на пол и пожимает плечами. — Привет, — говорит он.

***

Дождь начинается неожиданно. Сначала на ясном голубом небе появляются темные тучи. Потом на землю падают первые тяжелые капли. И, кажется, только один Фрэнк поднимает голову вверх, когда холодная капля скользит по его носу. Он смотрит на небо, за несколько секунд сделавшееся вдруг таким низким и мрачным. Он думает о том, что в этом месяце дождь идет впервые. Лето выдалось действительно жарким. Дождь набирает обороты. Воздух наполняется тихим мерным барабанящим звуком капель. Фрэнк все еще смотрит в небо, ощущая прохладу воды на своем лице. Он высовывает язык и чувствует дождь сильнее. Его волосы намокают, прилипают ко лбу, а сердце бьется чаще. Хочется подпрыгнуть, но ноги замертво прилипают к глинистой земле, которая делается невозможно липкой и тяжелой, словно трясина. Кто-то обнимает его. Фрэнк ощущает запах жареных грибов. Тетя Рэйчел, похожая на цирковой шатер в своем черном платье, наклоняется к нему и обеспокоенно говорит: — Фрэнки, мальчик мой, — она горько вздыхает и притягивает его к себе. — Все будет хорошо. И больше Фрэнк не ощущает капель на своем лице. Только гладка ткань платья и яркий запах тети Рэйчел. Это был первый дождь за этот месяц. И Фрэнк встречает его на кладбище. На похоронах своих родителей.

*

      Фрэнк пытается разглядеть гостя. Видит он только его макушку с легкой залысиной и часть лба. — К сожалению, я не мог прилететь раньше, — говорит мужчина. У него особенное произношение слов. И это еще больше подогревает интерес Фрэнка. — Я понимаю, — кивает головой тетя Рэйчел. — Это случилось так неожиданно. Так…так… так внезапно. Тони — мой младший брат… Она вновь плачет, и плач ее напоминает больше икоту, чем настоящие рыдания. Фрэнк внимательно следит за происходящим со второго этажа, растянувшись на холодном деревянном полу. Он видит, как таинственный гость молчаливо ждет, когда тетя Рэйчел наплачется. Проходит несколько минут, прежде чем женщина перестает судорожно вздрагивать и заговаривает. — Наверное, вы голодны? Мы как раз поужинали. Фрэнки почти ничего не ел, поковырялся вилкой и убежал к себе. Я не стала его заставлять. — Тетя Рэйчел вновь шмыгает носом, приложив к нему платок. — Спасибо, но, пожалуй, я откажусь, — сухо произносит мужчина. Рядом с полной суетливой женщиной с короткими желтыми волосами, высокий мужчина в черном пиджаке, бледной кожей и медленными, неторопливыми движениями кажется существом с другой планеты. Тетя Рэйчел продолжает что-то бойко щебетать, изредка подтирая свой нос, пока мужчина медленно осматривается. Фрэнку этот гость кажется знакомым. Смутно, будто бы он уже видел его. Только не в жизни, а в каком-то старом, давно забытом кино. Мальчик отчаянно всматривается в мужчину, но тот как назло смотрит вниз на невысокую тетю Рэйчел, которая все еще пытается накормить гостя. — Мальчик, — перебивает ее мужчина. Получается довольно-таки резко, но вместе с тем вежливо. — Где он сейчас? Тетя Рэйчел медлит с ответом, будто бы тоже замечая эту двойственность в его поведении. Некоторое время она просто смотрит на него, пытаясь вычислить за несколько секунд, какой человек стоит перед ней. Но когда затянувшаяся пауза становится неловкой, она все же отвечает: — Фрэнк, — говорит она, — его зовут Фрэнк. — Конечно, — кивает мужчина. — Он у себя в комнате, — продолжает женщина, — наверху. И неожиданно для Фрэнка мужчина поднимает голову и смотрит наверх, прямо туда, где он прячется, прижавшись к полу. Мальчик тут же пригибает голову. Отчего-то сердце стучит в два раза быстрее. Он лежит вот так, боясь пошевелиться, несколько минут, прежде чем вновь высунуться. Тети Рэйчел и незнакомца уже нет, они все-таки переместились в столовую. С дальней комнаты доносится громкий голос женщины, сдержанные ответы гостя и позвякивание посуды. Видимо, тетя Рэйчел все же уговорила его поужинать. У себя в комнате Фрэнк включает игрушечный поезд, который неохотно пыхтит, скользя по дороге, растянувшейся кольцом по всему помещению. Сам мальчик садится в центр, исподлобья наблюдая за тем, как крохотный поезд, состоящий из семи вагончиков, нарезает круги, то и дело, исчезая под кроватью, а потом появляясь из темноты, словно настоящий поезд из тоннеля. Железную дорогу ему подарил папа на прошлый день рождения. Фрэнк хорошо помнил, как тот вернулся домой с огромной коробкой в руках. В каком-то особенном радостном предвкушении он взлохматил сыну волосы и подмигнул, и Фрэнк тут же заразился его энтузиазмом. Они собирали дорогу до поздней ночи, а потом еще столько же времени запускали маленький пассажирский поезд. «Это подарок Фрэнку или себе самому?» — спросила тогда мама. «Я всегда мечтал о таком в детстве», — признался папа. Каждый вечер, приходя с работы, даже будучи сильно уставшим, он находил время, чтобы зайти к своему сыну, и они вместе запускали маленький поезд. И в такие моменты все вокруг исчезало. Стены с полосатыми обоями, мебель, белый потолок. Перед ними открывались бескрайние просторы с зелеными холмами, высокими заледенелыми скалами и хвойными лесами. Маленький пластмассовый поезд превращался в настоящий пассажирский экспресс, из труб которого валил густой дым, и он смело рассекал пространство. Это были волшебные мгновения. Сейчас игрушечный поезд остается игрушечным поездом, как бы Фрэнк не старался. Мальчик закрывает глаза, представляя, что находится вовсе не здесь, а где-то там: в незнакомых землях, мчась на всех парах в хромированном черном поезде с красными полосами. Но ничего не выходит. Волшебства больше нет. Он ложится на пол и лежит так до тех пор, пока сквозь бессвязные образы и мысли ему на ум не приходит одно яркое воспоминание, от которого он вдруг вздрагивает. Громко стуча пятками по полу, он бежит по коридору в спальню родителей. С тех пор, как они умерли, он еще ни разу не заходил туда, и поэтому на секунду мешкает прежде, чем открыть дверь. В комнате уже успевает появиться затхлый воздух — предвестник заброшенности и пустоты. Кровать аккуратно застелена, а шторы плотно закрыты. Стоит странная тягучая тишина, от которой становится неуютно. Но в тоже время, что-то во всем этом — в запахе, едва слышимых звуках, пустой кровати — приводит Фрэнка в восторг. Кажется, за несколько дней в опустевшей спальне родителей установился собственный порядок, который нельзя было нарушать. Порядок, который навела смерть, когда забрала хозяев комнаты. И Фрэнк знает это. Именно поэтому он не включает свет, боясь нарушить новые законы, а оставляет лишь приоткрытой входную дверь. Тусклый коридорный свет чертит ему путь до комода, и он осторожно двигается к нему. Все еще страшно. Ему вдруг чудится, что за ним кто-то наблюдает. Кто-то осторожный, но опасный. Тот, кто прячется в темноте, изредка сверкая глазами и давая знать о себе. Пару раз Фрэнк останавливается, настороженно прислушиваясь. Несколько метров от двери до противоположной стены, где стоит старый деревянный комод, кажутся ему бесконечными. В верхнем ящике комода его мать, Линда, хранила свои украшения. У нее было две шкатулки, наполненные сережками, браслетами и кулонами. Одна из шкатулок занимала почти все пространство, и состояла из двух частей: верхней и нижней. На самом деле, нижняя выдвижная часть шкатулки была секретной и предполагала то, что ее не сразу можно было заметить. Но Фрэнк со своей врожденной тягой к неизвестному уже давно разгадал ее тайну. Фотографии. Именно они тоненькой стопкой покоятся на дне шкатулки. Как и раньше Фрэнк аккуратно вытаскивает и раскладывает их перед собой на полу. Раньше он подолгу смотрел на эти снимки. На первом черно-белом, самом потрепанном и старом — двое детей. Мальчик лет восьми держит за руку маленькую девочку. Черноволосые, с нахмуренными бровями, они стоят возле камина. От фотографии веет пылью, сыростью и холодом. На мгновение Фрэнку даже кажется, что тяжелые занавески колышутся, впуская в комнату призрачный сквозняк. Следующее фото тоже черно-белое. На нем изображены все те же мальчик и девочка, только уже постарше. И вот тут темноволосая девочка начинает обретать знакомые черты. Разрез глаз, изгибы скул и тонкая улыбка… Это Линда. Фрэнк с особой нежностью ставит это фото обратно в шкатулку. Ему всегда говорили, что он копия своего отца, но именно на этом старом фото своей матери, мальчик узнает себя. Есть еще несколько фотографий. Все те же мальчик и девочка, которые с каждым годом взрослеют, и все тот же старый камин, который остается неизменным. Последнее фото уже цветное. Девочки на нем нет, есть только молодая семья, расположившаяся у камина. Повзрослевший мальчик в черном смокинге стоит у высокого стула, слегка наклонив голову. Он уже полноценный мужчина с твердым подбородком и широкими плечами. Однако его глаза остаются такими же по-детски напуганными и печальными. Фрэнк долго вглядывается в лицо мужчины, с каждой секундой все больше и больше убеждаясь, что это он. Таинственный гость. — Вот ты где, — нарушает тишину тихий голос. От неожиданности Фрэнк вздрагивает и роняет фотографию из рук. Разгадка тайны рассеивается, когда в комнату входит тетя Рэйчел. — Я думала, ты спишь, — говорит немного виновато женщина, будто бы чувствуя, что нарушила некий обряд. Фрэнк не знает, что ответить, поэтому лишь пожимает плечами. Женщина садится рядом, прямо на пол. Комнату по-прежнему освещает тусклая желтая полоска из коридора. — Нет ничего стыдного в том, чтобы плакать о своей потери, — говорит она, но затем, заметив фотографии, добавляет: — Что это? Где ты их взял? — Это фотографии мамы, — отвечает Фрэнк. Тетя Рэйчел с интересом рассматривает фотографии, и Фрэнку неожиданно становится хорошо от того, что он делит с кем-то эту тайну. — Да… да, это Линда, — бормочет женщина, пока в руки ей не попадается та самая последняя фотография. Молодая семья даже через фотографию излучает меланхолию. Красивая женщина с аккуратно убранными волосами напоминает греческую богиню. Такая же холодная и неприступная, а ее красивые большие глаза наполнены мудростью и смирением. На ней длинное белое платье, собранное под грудью. Ее тонкие руки осторожно, с каким-то страхом, а Фрэнку даже кажется — с неприязнью, обхватывают большой круглый живот. Рядом с ней стоит мужчина. Его земная красота, красота обычного человека, теряет свою силу рядом с болезненной, недосягаемой красотой находящейся рядом женщины. Еще на снимке дети. Девочка и  мальчик. Они — маленькие копии своих родителей. Такие же призрачные. Кажется, всех их объединяет не кровные узы, а страшная тайна. Тайна, просачивающаяся даже сквозь старый снимок. И Фрэнк, и даже тетя Рэйчел, ощущают ее присутствие. — Это ведь он? — осторожно спрашивает мальчик. — Он приходил к нам сегодня? Женщина громко вздыхает и откладывает фото в сторону. — Это Дональд, — отвечает она, — старший брат твоей мамы. Твой дядя. Фрэнку нужно время, чтобы осознать сказанное. Его мама, женщина в безразмерной толстовке «Никсов» и голубых джинсах, никак не могла быть сестрой Дональда. В ней не было той статности и томной загадочности, какой обладает семейство на снимке. — Это они в детстве, — поясняет тетя Рэйчел, кивая на фотографии с мальчиком и девочкой у камина. — Трудно представить твою маму такой английской куколкой, правда? Я всегда говорила Тони, что Линда — настоящая американка. — Мама родилась в Англии? — удивленно спрашивает Фрэнк. Только сейчас, когда она умерла, он понимает, что ничего о ней не знает. Он даже не задавался вопросом, почему он никогда не видел ее родственников. В то время как у папы была огромная семья, которая приезжала к ним в гости каждые праздники. — О, — тетя Рэйчел усаживается на полу удобнее, приготавливаясь к роли рассказчицы, — не только родилась, Линда прожила там целых восемнадцать лет. Она не любила говорить об этом. Твоему папе, конечно, она рассказывала о своем прошлом, но мне — никогда. Я знаю лишь то, что отец отправил ее учиться в штаты, а потом она встретила здесь Тони. Наверное, ее родители были против брака с американцем. Вот поэтому она и прекратила общаться с ними. Темная история, — задумчиво произносит женщина, а потом, спохватившись, добавляет: — Но все к лучшему. Все, правда, происходит к лучшему. Потеряв свою семью, она обрела новую. — А эти фотографии? Она все-таки общалась со своим братом? — спрашивает Фрэнк. — Да… — Тетя Рэйчел растерянно смотрит на снимки, словно что-то вспоминая. — Конечно, она общалась с ним. Фрэнку кажется, что она сама только что узнала об их общении. — Зачем он приходил? — спрашивает он. Где-то глубоко внутри он уже знает ответ на этот вопрос. — Фрэнки, — вновь тяжело вздыхает женщина, и только по этому виноватому взгляду и легкому дрожанию в голосе Фрэнк понимает, что прав. — Нет, — испугано шепчет он. — Я не поеду с ним. Я останусь здесь. В своем доме. — Фрэнки, малыш, успокойся, — быстро говорит тетя Рэйчел в попытках обнять мальчика. — Я не хочу! Нет! — срывается на крик Фрэнк. — Я тоже этого не хочу, поверь, — говорит тетя Рэйчел, обнимая его, — я на твоей стороне. Но этого хотели твои родители. Дональд Уэй — твой официальный опекун. Не я, не я… Не я… И Фрэнк ощущает ее слезы на своей щеке. Она плачет. Как-то тихо и обреченно. Теперь ее рыдания не напоминает икоту, теперь они становятся чем-то настоящим. — Я не знаю, почему они так решили. Наверное, они доверяют ему больше, чем мне, — тихо говорит женщина, и Фрэнк замолкает, испуганно вслушиваясь в ее слова и в потревоженную тишину родительской спальни. Ночью он долго смотрит на фотографию с молодым Дональдом, его красивой женой и кукольными детьми. Они кажутся такими ненастоящими по сравнению с его семьей. — У него трое детей, тебе будет весело, — робко говорит тетя Рэйчел, когда укладывает его спать. — Мальчики почти твоего возраста. Дональд ничего не рассказывал о них, когда приходил сегодня. Но я обязательно спрошу у него завтра. От осознания того, что этот человек вновь придет в его дом, Фрэнк вновь ощущает тревожное волнение. Он долго ерзает в постели, то и дело, доставая старую фотографию из-под подушки и разглядывая ее. И чем дольше он смотрит на людей, изображенных на ней, тем страшнее ему становится.

***

— Ты даже не спросишь, как я тебя нашла? Виола за рулем выглядит уверенно. Взрослее. Серьезнее. Она смотрит на дорогу, изредка переводя взгляд на сидящего рядом Фрэнка. — Разве это важно? — спрашивает Фрэнк. До Истборна ехать около часа. Целый час наедине с Виолой. И Фрэнк больше чем уверен, что ей хватит этого времени, чтобы вытянуть из него все. — Наверное, нет, — пожимает плечами женщина. За окнам мелькают зеленые пастбища. Это так непривычно, но в тоже время слишком знакомо. Память смягчается. Сдает оборону. И то, что Фрэнк долгое время пытался забыть, вырывается наружу. — Ладно, — вновь заговаривает Виола, — я просто хотела рассказать про Мелвина. Помнишь его? Я с ним встречалась пару месяцев. — По-моему, у тебя было несколько Мелвинов, — язвит Фрэнк. Он не хочет язвить. Он не зол на Виолу. Прежде всего, он зол на себя. Почему его встретила именно она? Почему это сделал не Майки? С тем, конечно, отношения были более сложные и натянутые, но младший Уэй хотя бы не стал задавать Фрэнку вопросы. Он бы просто игнорировал его. Это было бы в его духе. И Фрэнка такой расклад полностью устраивал. — Всего один, — улыбаясь краешком губ и довольно приподнимая бровь, отвечает Виола. — А вот Недов было три. Наверное, в семидесятые была мода на Недов. Или вообще на все имена, начинающиеся с буквы Н. Одних только Найджелов у меня было пять. Так значит, ты не помнишь Мелвина? У него еще своя группа была. Как же она называлась… «Любовники Марии» или что-то вроде этого. Мелвин приторговывал дурью в клубах, а потом брал гитару и забирался на сцену. Я думала, он умрет еще в девяностых. Но, представляешь, он жив. Работает теперь в полиции. Есть дети и жена. Он-то мне и помог найти тебя. Значит, Мексика? Почему она? — Дожди там идут редко, — коротко отвечает Фрэнк. Виола усмехается, но ничего не говорит. Фрэнк понимает, что пришло время менять курс их разговора и сам задает вопрос. — А у тебя? У тебя есть семья? — спрашивает он. — Нет, — отвечает Виола, — у меня был старый больной отец, который скончался в пятницу. Вот и вся моя семья. — Ты жила с ним? Все это время, пока он был болен? — Да. Довольно-таки странно наблюдать, как человек, всю жизнь имевший огромную власть, с каждым днем становится все беспомощнее и беспомощнее. Это пугает. — Не думал, что из тебя получится примерная дочь. — Примерная дочь? — прыскает Виола и даже запрокидывает назад голову. — Тебе предстоит много нового узнать о нас. — О нас? — Да. Обо мне и Майки. — А как дела у Майки? — О, — Виола довольно кивает, — замечательно. Он женился. На прекраснейшей девушке. Фрэнку кажется, что ее голос полон яда. — Марго, — продолжает рассказывать Виола, — прекрасная Марго. Она принесет много счастья нашему Майки. Он даже сам не подозревает, насколько ему повезло. Фрэнк замечает руки Виолы. Тонкие запястья и длинные пальцы. Неухоженные обкусанные ногти. Вздутые вены. Сама Виола выглядит также, как и ее руки. Уставшей, использованной, болезненной. Но по-прежнему привлекательной. И в этом есть какое-то противоречие. — У тебя еще будет возможность познакомиться с Марго. Она тебе понравится, — уверенно говорит Виола. — Я уеду сразу же после похорон, — отвечает Фрэнк. — Да? В свою Мексику? Кем ты там работаешь, Фрэнк? У тебя есть семья, дети? Может, собака? — Виола, не стоит… — Что? Что не стоит? — Я приехал сюда только ради Дональда. — Я это уже поняла, — кивает Виола. — Так у тебя есть семья? Как ты жил все эти десять лет? — Спокойно, — немного подумав, отвечает Фрэнк. — И ты этого хотел? Спокойствия? — Да. Больше всего на свете я хотел спокойствия. — А я думала, больше всего на свете ты хочешь научиться воскрешать мертвых. — Не надо, — сухо говорит Фрэнк и отворачивается к окну. — Что? Тебе все еще больно? Именно поэтому ты поступил как самый настоящий трус, уехав в гребаную Мексику? Потому что тебе было больно? Не оставив нам ни записки, ни нового адреса. Ты просто исчез. Думал, я приму тебя с распростертыми объятиями после такого? — Разве это имело тогда значение? Разве это имеет значение сейчас? Джерард умер! — Фрэнк сам не замечает, как переходит на крик, а руки начинает мелко дрожать. Он делает глубокий вдох, закрывает глаза и добавляет: — Его больше нет. — Но мы ведь живы, — отвечает Виола. Они молчат. Молчат до того момента, пока Виола вновь не заговаривает. Уже другим тоном, немного мягче и примиряющее. — Мы беспокоились о тебе. Ты ведь тоже был частью нашей семьи. — Разве? — Комплекс подкидыша все еще не прошел? Я шучу. Ты же знаешь, что это защитная реакция. — Ты вся — защитная реакция, Виола. — Я знаю. Между ними устанавливается старая связь. Кое-как, немного барахля, но она работает. Фрэнк начинает вспоминать за что когда-то обожал Виолу. А Виола вспоминает того десятилетнего мальчика, которого однажды привел к ним домой их отец. — Я бы не смог жить в Истборне. Или в Лондоне. Я бы не смог. — Понимаю. Прости. Но почему Мексика? — Там у нелегалов меньше всего проблем, — улыбается Фрэнк. — Ты теперь и сам похож на мексиканца. Не думала, что твоя кожа способна так загореть, и еще… Борода? — теперь улыбается Виола. — Я помню тебя совсем другим, а сегодня в аэропорту я смотрела на тебя и не могла узнать. Люди меняются. До сих пор трудно это принять. — Ты не меняешься. — Это плохо? Фрэнк задумывается, смотрит на идеальный профиль Виолы, на ее осветленные волосы и длинные ресницы. — Нет, — отвечает он, — это хорошо.