Небесные киты

      Почему-то сегодня я вспомнила, как ты сказала, что мое имя мне совершенно не подходит. А точнее, я не подхожу своему имени. Это имя — рыжее, веснушчатое, пахнет влажной травой и теплыми лучами. А ты больше подходишь к какой-нибудь Лиз или Рене, говорила ты. Странное это дело - имя. Порой оно живет отдельно от человека. А порой проживает его жизнь за него, и человек становится его рабом. Понимаешь? Может, было бы лучше, если бы у нас и вовсе не было имен? Или каждый раз оно, это имя, менялось. В зависимости от настроения или еще чего-нибудь такого. Знаю, мои полуночные письма совсем странные, но я уверена, что их нужно где-нибудь сохранить. Вот поэтому и отправляю их тебе. Теперь эти странные мысли наши общие. Может быть, они нам когда-нибудь пригодятся.

***

      Большой двухэтажный дом из серого кирпича — каменное воплощение самого Дональда. Здание такое же приземленное и прочное, словно архитекторов заботило больше то, чтобы дом простоял несколько веков, нежели его внешний вид. Возле парадной двери услужливо стоят полуголые каменные статуи, похожие на случайных прохожих, которые вдруг стали заложниками этого места. Газон темно-зеленого цвета аккуратно подстрижен. А солнце отбрасывает приятные блики на тусклый дом, когда Фрэнк впервые видит его. Дональд почти не разговаривает с Фрэнком. Привозит домой и испаряется. Будто бы и не живет здесь вовсе. — Хозяина часто не бывает дома, — говорит Селия. Селия вся в морщинках. Кажется, что из ее широких ноздрей вот-вот пойдет пар, а сама она обернется вдруг черным драконом с кожистыми крыльями и выпуклыми глазищами. Вот что думает про нее Фрэнк. С виду сухонькая и немощная, Селия таит в себе древнюю силу. Она треплет мальчика по волосам и говорит: — Пойдем на кухню, Фрэнк. Голос у нее скрипучий. Ну точно дракониха, мелькает в голове у Фрэнка. — Мальчики на подготовительных курсах. За месяц до основных занятий у них всегда проходят эти курсы. У детей не бывает нормальных каникул. Все время учатся. — Она цокает языком, потирает свой лоб и закатывает рукава. Фрэнк садится за стол, на котором хаотично лежат продукты, оставленные Селией, когда они с Дональдом приехали домой. — Проголодался? — спрашивает она, а потом сама же отвечает: — Конечно, проголодался. С завтрака остался пирог со шпинатом, могу еще сделать сэндвичи с тунцом. Ужин я еще не успела приготовить, как видишь. Фрэнк соглашается на пирог. Маленькая чернокожая женщина с драконьими глазами и скрипучим голосом ловко порхает по кухне, и на столе появляется аппетитный кусок пирога внушительных размеров и чашка какао. — Ни Джерард, ни Майки шпинат на дух не выносят. Мой фирменный пирог со шпинатом любит только Виола, но она дома бывает очень редко. А тебе как? Нравится? Большие, выпученные глаза смотрят на мальчика, и тот поспешно делает глоток теплого какао, чтобы ответить. — Очень, — а затем, немного подумав, зачем-то добавляет: - Мэм. — Мэм? — лицо кухарки в этот момент даже разглаживается от многочисленных морщин. — Вот же рассмешил! Называй меня Селия. Я работаю на эту семью чуть ли не с самого детства. И мама моя здесь работала. Поэтому никакая я не «мэм». Селия. Просто Селия. Руки Селии режут овощи на деревянной доске, пока сама она разговаривает. Кажется, что они существуют отдельно от нее. И если бы что-нибудь сейчас произошло (землетрясение или потоп), то ее руки как ни в чем ни бывало продолжали заниматься готовкой дальше. — Я знаю Дональда еще с младенчества. Он всегда был таким серьезным. Так что ты на него не обижайся. Как прошел перелет? — Нормально, я никогда раньше не летал, — отвечает Фрэнк. Селия ободряюще улыбается и спрашивает: — Может, все-таки сделать сэндвичи? — Нет, спасибо. Пирог — очень вкусный. — Какой ты славный мальчик, — улыбается Селия, — от детей Дональда такого никогда не услышишь. Но я, конечно, их очень люблю. Просто они росли в такой обстановке… Дональд после смерти Донны совсем стал скрытный. Дома появляется только ночью. Вот дети и выросли, как сорняки. Образованные, воспитанные, но сорняки. Волнуюсь я за них. — После смерти Донны? — переспрашивает Фрэнк. — Да, его жены. Она была тяжело больна. Так врачи говорили. Но моя мама бы сказала, что она была просто одержима демонами. Моя мама любила всякие легенды и сказания, буквально жила ими. Причем, кенийские притчи прочно переплелись с кельтскими легендами. Та еще смесь получилась! — Селия замолкает и внимательно смотрит на Фрэнка. — Твои родители умерли, — говорит она, — не думай о них. Чем дольше будешь думать о них и вспоминать, тем будет только хуже. Мертвых нужно отпускать и жить дальше. А у сирот всегда особенная судьба. Это и мама говорила, и я сама в этом убедилась. Не стал бы Бог отбирать у тебя семью, если бы не знал, что ты не справишься. А ты справишься. Говорит она это серьезно, даже немного холодно. Нет в ее словах ни жалости, ни утешения, которых было вдоволь у тети Рэйчел. И именно от этого Фрэнку впервые после смерти родителей становится спокойно и хорошо. — Еще какао? — тут же повеселев, спрашивает Селия, и Фрэнк кивает. — А какие они? — спрашивает он, когда перед ним появляется чашка с горячим ароматным какао. — Дети? — задумывается Селия. — Они хорошие. Умные, взрослые не по годам. Самостоятельные. Ты с ними подружишься. А если будут лезть, то скажи мне. Меня они уважают. Но лезть не будут, это я точно знаю. — И я теперь тоже буду ходить в их школу со всеми подготовительными курсами? — спрашивает Фрэнк. Школа в Клифотоне ему нравилась. Там не было никаких подготовительных курсов перед началом занятий, а еще у него там были друзья. — Да, Дональд об этом позаботился. Он уже устроил тебя в частную школу Элленгтон, там где учатся дети. Кроме Виолы, конечно же. Виола учится в закрытом женском пансионе в Уилдоне. Приезжает домой только летом. Я тебя, наверное, совсем заговорила. Пойдем покажу тебе твою комнату. Я еще два дня назад все приготовила. Селия вытирает руки о фартук, а Фрэнк залпом допивает остатки горячего напитка. В это же время хлопает входная дверь, и через несколько секунд на кухню заходят два мальчика. Почти одного роста и телосложения. В одинаковой школьной форме: черные шорты до колен, белые рубашки и серые жилеты с черными ромбами. На первый взгляд мальчики походят на близнецов. — Меня назначили старостой класса, — говорит тот, что в очках на худом лице и острым подбородком. — Есть что-нибудь перекусить? — он садится за стол и скептически оглядывает остатки пирога со шпинатом, который не доел Фрэнк. Самого Фрэнка он пока не замечает. Зато замечает другой. Тот, что немного пониже. Без очков. С волосами на тон темнее. Они сталкиваются взглядом сразу же, и когда Фрэнк уже хочет приветливо помахать рукой, он резко отворачивается, даже не поменявшись в лице. — Старостами назначают тех, кого и без этого все ненавидят, — говорит второй и тоже садится за стол. Фрэнк чувствует себя призраком, которого никто не замечает. — Неправда, — возражает тот, что в очках, и его взгляд останавливается на Фрэнке. Он смотрит на него пристально и удивленно, а потом спрашивает: — Селия, а это кто?

***

      Истборн — белый, желтый и красный. Он словно склеен из ярких тонких журналов-путеводителей для туристов. Воздух пахнет морем, а не дождем. Здесь ничего не меняется. Весь город словно застыл в прозрачном желе когда-то давным давно. Виола открывает окно и достает пачку сигарет из кармана бежевого плаща. — Знаешь, у меня появилась идея, — говорит она. — Я хотела поехать сразу домой, но всю дорогу меня одолевали воспоминания. Разные воспоминания. Эпикур писал, что люди передают свою тоску друг другу как заразу. И я с ним полностью согласна. Твоя тоска и воспоминания теперь и во мне. — А ты до сих пор цитируешь древнегреческих умников? Я думал, это удел подростков, — хмыкает Фрэнк. — Удел подростков — быть счастливыми и пребывать в вечном поиске катарсиса. Помнишь какими мы были подростками? Я была влюблена в нас. Красивые и свободные, словно сошедшие со страниц романов Оскара Уайльда. Я скучаю по тем временам. А ты? — спрашивает Виола и делает затяжку. Курит она в точности также как курил Джерард. И Фрэнк не может перестать смотреть на нее. Раньше они не были так похожи. Но сейчас, когда он не видел Джерарда десять лет, его сходство с Виолой кажется огромным. Виола замечает пристальный взгляд Фрэнка и подмигивает. — Скучаешь, — выносит вердикт она, — знаю. Вот поэтому мы и не поедем сразу домой. Виола разворачивает автомобиль на Уитби-роуд. — Куда мы едем? — спокойно спрашивает ее Фрэнк. Он знает, что она везет его к воспоминаниям. Виола стряхивает пепел в открытое окно и отвечает: — Ты ведь уже сам догадался, Фрэнк,  — говорит она, а затем включает радио на всю громкость.

*

— Я подожду тебя в машине, — говорит Виола. — Я не пойду туда, — отвечает Фрэнк. — Ты пойдешь туда, Фрэнки, — спокойно произносит Виола. — Зачем тебе это? — устало спрашивает Фрэнк. — Господи, Виола, я не хочу играть в твои игры. Сегодня похороны твоего отца. Может обойдемся без всего этого? — Вот что я имею в виду, когда говорю, что я скучаю по нам из прошлого. Фрэнк из прошлого никогда бы такого не сказал, — разочарованно замечает Виола. — Хватит, Ви. — Ви, — задумчиво повторяет Виола и достает уже третью сигарету за полчаса. — Как хочешь. Я хотела, чтобы ты попрощался с прошлым как следует. Разве ты не за этим приехал? У тебя есть шанс сделать это. Фрэнк трет переносицу. Начинает болеть голова. И этого дыма… удушающего сигаретного дыма так много в салоне машины. Какие сигареты она курит? Мужчина открывает дверцу и выходит. — Ключи, — коротко бросает он и протягивает руку. Виола немного медлит, довольно улыбаясь. Когда она передает связку ключей, то специально проводит своими пальцами по его ладоням. — И еще раз с возвращением, — шепчет она.

*

В подъезде пахнет сыростью, кошачьей шерстью и едва уловимым запахом старой мебели. Несколько минут Фрэнк стоит, прислонившись к влажной холодной стене. Он даже решает не подниматься в квартиру, а просто постоять в подъезде десять минут, а потом выйти к Виоле. Трус, тихо шепчет хриплый голос. И Фрэнк с ним соглашается. Поднимаясь по старой лестнице, Фрэнк все сильнее ощущает подступающее волнение. С каждым шагом, с каждым скрипом старой деревянной лестницы ему кажется, что он все ближе и ближе приближается к тому, от чего убегал все эти годы. Через несколько минут он окажется у деревянной двери, окрашенной в тусклый синий цвет. Он все еще помнит эту дверь. Помнит, как больше сотни тысяч раз, хватаясь за прохладную ручку, толкал ее, и она с едва заметным нежеланием и скрипом открывалась, впуская его в их с Джерардом маленький мир. Их мир состоял из трех комнат. Серая. Так они называли тесную кухню со старой ржавой плитой. Серая, потому что обои в мелкую белую полоску на голубом фоне, который настолько выцвел, что казался серым. Серая, потому что старый темно-серый холодильник, который ровно в полночь издавал странные скребущиеся звуки, словно собирался вот-вот сломаться, но он никогда не ломался, только делал вид. Серая, потому что бумажного цвета занавески, тоненькие, как крылья мотылька, раздувающиеся даже от легкого сквозняка. Когда-то остальные две комнаты были одной большой, но переехав сюда, Джерард решил разделить их. Именно поэтому через несколько дней здесь появился шкаф — громоздкий, немного пафосный, с резными ручками и многочисленными отделами. Он совершенно не вписывался в пресный и невзрачный интерьер. Джерард нашел его на блошином рынке в соседнем квартале. Им пришлось тащить его почти всю ночь. Они бы справились намного быстрее, если бы не останавливались каждые полчаса и не пили портвейн, садясь прямо на свое новое приобретение, которое могло в любую минуту развалиться под их телами. Фрэнк хорошо помнит этот момент. Они кое-как втащили эту деревянную громадину, а потом повалились в кровать, прямо в одежде, потные, уставшие, но отчего-то счастливые и довольные собой. Это был странный момент осознания жизни. Жизни такой, какой она являлась. Фрэнк чувствовал ее каждым своим уставшим мускулом на теле, каждым вдохом и выдохом. Этот шкаф, который подарил им памятную ночь, разделил одну комнату на две — черную и белую. Одну часть некогда целой комнаты Джерард выкрасил в черный. Стены были черными, но с заметными разводами, и это придавало еще больше мрачности и запущенности комнате. Когда Фрэнк спросил, почему черный, Джерард ответил, что в нем тепло. Фрэнк же не видел ничего в нем теплого. Однако быстро привык к этому. И вскоре сам полюбил черные стены этой комнаты. Здесь была особенная атмосфера. Звуки казались здесь тише, цвета тусклее, а слова, сказанные в этой комнате, значимее. Находясь в ней, Фрэнк чувствовал себя защищено, словно в коконе или утробе. Вторая комната, спальня, казалась совершенно нетронутой и голой по сравнению с остальными двумя. Они и вправду ничего в ней не меняли. Белые больничные стены и потолок, ветхие прозрачные занавески, скрипучие щербатые полы, выкрашенные в неприятный коричневый цвет. Но обычно неприятный цвет пола скрывали раскиданная одежда, пустые коробки из-под еды и множество других вещей, доказывающих, что там кто-то жил. А они ведь действительно там жили. Именно жили, а не просто приходили вечером поесть, принять душ и выспаться в этих четырех стенах. Они жили, и каждая вещь, находящаяся там, каждая стена, и каждый угол дышал и кровоточил ими. Это была не просто квартира. Это был их мир, где они любили и были счастливы. Их мир, состоявший из трех комнат. Еще несколько минут Фрэнк стоит без движений, собираясь с силами, чтобы открыть дверь, чтобы заглянуть в прошлое, от которого так усиленно скрывался все это время. Он не знает, чего боится больше всего. Того, что воспоминания окажутся слишком реальными и сильными, и он сойдет с ума. Или того, что он ничего не почувствует, и ничего не вспомнит. Стены уже не будут казаться ему родными, а шкаф в центре комнаты таким символичным. Вся эта жизнь до его побега вдруг покажется ненастоящей, а Джерард просто выдумкой. Фрэнк толкает дверь и оказывается внутри. Делает он это бездумно, заставляя свои мысли угомониться. Здесь темно, запах пыли, в воздухе стоит глухая тишина. Кажется, что время в этом месте остановилось. Даже пылинки в воздухе застыли, сверкая в тусклом солнечном луче, который кое-как пробивался из кухонного окна. Квартира кажется ему совсем маленькой и неуютной. Все ее очарование улетучилось, оставив только сырые полы и невзрачные, плохо покрашенные стены. Эта квартира уже не Джерарда и Фрэнка, теперь она просто квартира. Все кажется таким знакомым, но одновременно с этим совершенно чужим. Фрэнк помнит каждую деталь в ней, но теперь ему кажется, что это не его воспоминания — кто-то подсунул их, а он вдруг решил, что они принадлежат ему. Он идет по кухне, открывает холодильник, который, наконец, сломался, проводит рукой по круглому столику в центре, оставляя за собой след на толстом слое серой пыли. Заходит в черную комнату, которая уже не кажется такой черной, а только темно-серой. Тут все по-прежнему: диван у стены, небольшой столик у окна со стопкой книг, комод и неказистая вешалка, напоминающая ветку старого дерева. На вешалке все еще висят куртки и пальто. С каким-то ужасом Фрэнк осознает, что, должно быть, это вещи Джерарда. Они так и висят на вешалке, все еще ждут своего хозяина. Он подходит ближе и дотрагивается до висящего на вешалке пальто. Кажется, оно даже сохранило силуэт Джерарда. Фрэнк почти видит его в нем, так отчетливо и живо. Он подносит рукав к своему лицу, надеясь почувствовать знакомый запах, но пальто пахнет сыростью и старостью, как и вся квартира. Фрэнк не помнит, сколько он еще бродит по квартире, то и дело, хватаясь за разные предметы, словно за обрывки воспоминаний. Каждая вещь здесь хранит свою историю, и эта история хочет быть рассказанной. В какой-то момент ему кажется, что он начинает сходить с ума. Он просто садится на диван и начинает ждать. Начинает ждать, когда дверь с привычным скрипом отворится, и послышатся шаги и шуршание одежды. Потом он почувствует знакомый запах, запах его тела, промокших под дождем волос и сигарет. И Фрэнк сделает вид, что спит, потому что ему всегда нравилось, как Джерард садился возле него, гладил по волосам или ложился рядом и засыпал. Мужчина вздрагивает, потому что ему действительно кажется, что он здесь не один. Призрачное нечто совсем рядом, дышит воспоминаниями и скрипит половицами. Становится холодно, словно кто-то открыл окно. Напоследок Фрэнк заходит в спальню, и если вся квартира кажется совсем нетронутой, то здесь он чувствует перемены. Белые стены, потолок в трещинках, которые так напоминают паутины, кровать с помятой простыней и одеялом, разбросанные газеты и вещи на полу… Все выглядит также как и тогда, когда он был здесь в последний раз, но все же что-то здесь поменялось. Он садится на кровать и даже через слой одежды ощущает ее холод и сырость. Взгляд падает на дверь балкона. Джерард любил стоять там по утрам и вечерам, выкуривая несколько сигарет за раз. Балкон был совсем маленький, и вмещал в себя только одного человека, поэтому в эти моменты, он принадлежал только самому себе. Фрэнк не смел вторгаться в его пространство, когда он выходил на балкон, захватив с собой пачку сигарет. Это было их безмолвное соглашение. Иногда каждому необходимо побыть одному. Виола добилась своего, думает Фрэнк, она хотела добить меня, с самого начала, увидев мое спокойствие и невозмутимость в аэропорту, она захотела сделать мне больно, напомнить о потери, увидеть сломленным и разбитым. Ему хочется засмеяться от того, что Виола как обычно победила, но вместо этого он ложится на кровать. И видит ее. Надпись на стене.

Фрэнк

Он тянется к ней и накрывает ладонью свое имя. Ему кажется, что это сама квартира вдруг ожила и разговаривает с ним. И сейчас появится другая надпись. Где ты был, спросит она. Где Джерард? Мне было одиноко без вас. Здесь холодно и сыро. Ты останешься со мной? Ты не уйдёшь? Но надписей больше не появлялось.