Mio caro Gianluca

Наш первый грандиозный успех и наше первое невероятное достижение могли быть чем угодно, но никак не явью, — думалось мне; я с трудом верил во все произошедшее и, в особенности, в то, что мы все же справились, несмотря ни на что. С самого начала я готовился к худшему — к неудаче, едва ли подозревая о том, что все может обернуться с точностью до наоборот; во всяком случае, я был несказанно рад такому повороту событий — а кто бы не был рад подобному? — и вряд ли был в праве на что-либо жаловаться. Ребята были счастливы; я был озадачен, но, тем не менее, не мог не радоваться; меня снедал вопрос «что же будет дальше?», он не давал мне покоя, болезненно пульсируя в голове, — сегодня мне не удастся уснуть вновь. Ночами я подолгу не могу сомкнуть глаз уже довольно продолжительное время. Возможно, свою значительную роль в сложившейся ситуации сыграло нервное перевозбуждение и беспричинное, иррациональное волнение, неустанно преследующее меня на протяжении двух недель, что были полны бесконечных репетиций и тревожащих мое сознание мыслей о будущем, обо всем том, что нам предстоит сделать. Я, сам того не сознавая, отдалился от ребят, чьи голоса, полные шумного, неумеренного восторга, путали и сбивали меня с нужной мысли. Они были рады и полны сил, — я абсолютно точно понимал это, но чувствовал острую необходимость в уединении. Джанлука обернулся, и наши взгляды, к моему же глубокому несчастью, встретились; его — был полон детского удивленного непонимания, мой — туманной задумчивости и сомнения. Та стремительно ускользающая доля секунды, что мы смотрели друг другу в глаза, показалась мне немой вечностью, — на одно краткое мгновение я подумал, что жизнь вокруг меня тревожно замерла, словно страшась чего-то, что было мне неведомо. — Что-то не так? — его робкий озадаченный голос донесся до меня словно сквозь плотную толщу воды, и звучал он глухо, слабо. Но, тем не менее, я ответил и, как мне могло показаться, слишком поспешно: — Все хорошо. Джанлука недоверчиво нахмурился, но настаивать и продолжать излишние в этой ситуации расспросы не собирался, за что я был ему крайне признателен, — едва ли я был расположен к подобным разговорам и ответам, которые мне непременно пришлось бы давать на бесконечные дежурные — хоть и полные неподдельного беспокойства — вопросы обоих друзей. Иньяцио обернулся; на лице его сияла веселая, беззаботная улыбка, которой невозможно было не заразиться — я тоже улыбнулся. Нет, моя улыбка не была натянутой или фальшивой — как можно было предположить, исходя из того, в каком неоднозначном настроении я пребывал, — она была настоящей, искренней, что поразило меня самого. Иньяцио сделал несколько шагов мне навстречу и, подойдя едва ли не вплотную, ненавязчиво положил руку мне на плечо, продолжая все также улыбаться; при виде его добродушной улыбки, моя собственная стала еще шире, и я, не выдержав взгляда приятеля, все же не сдержал смеха. В тот день я, должно быть, впервые позволил себе беззаботно смеяться, не размышляя о предстоящем будущем или о нелегком прошлом, не думая о том, что медаль имеет две стороны — что сегодняшний немалый успех может обернуться злой неудачей в следующий раз; именно тогда я понял, как важно уметь отпускать собственные бессознательные страхи и нелепые сомнения — нельзя жить в них бесконечно, как делал до того момента я. Джанлука все также стоял поодаль от нас, то ли от привычного ему смущения, то ли от хорошо скрытой растерянности печально потупив взгляд. Скорее всего, я отдал бы все в ту беглую секунду, чтобы разгадать его мысли, чтобы понять: снова ли он чувствует себя бесконечно одиноким и совершенно чужим? И если мои смутные догадки вдруг оказались бы невеселой правдой, я — конечно же! — ничем не смог бы повлиять на сложившуюся ситуацию, и этим занялся бы наш общий друг, что без какого бы то ни было малейшего труда, решал подобные возникающие проблемы. Иньяцио порой умел поддержать одним лишь выразительным взглядом и своей извечной бесхитростной улыбкой; я же в такие моменты чувствовал себя никуда негодным, бесполезным — на что могу я рассчитывать, если не в силах никаким образом поддержать приятеля? Я, сколько себя помню, никогда не имел способности красиво, складно говорить; моя речь всегда была полна обнаженной, ничем неприкрытой неуверенности; мои слова звучали неубедительно, до горечи фальшиво. Мой дорогой Джанлука, хотел бы я знать, что стало причиной твоей хронической неуверенности в себе. Вполне возможно, так скованно и сдержанно ты ведешь себя лишь в моем скромном обществе, ведь не один раз мне доводилось замечать, как свободно и непринужденно ты чувствуешь себя в праздных разговорах с Иньяцио. Не имею прав и оснований отрицать, что тот умеет находить общий язык едва ли не с каждым человеком, с которым ему доводится сталкиваться. Я же был от рождения молчалив, склонен к продолжительной задумчивости, холодной немногословности, но я далеко не принадлежал к числу несчастных, утративших некогда существовавший в них интерес ко всему, чем полна жизнь и к самой жизни. Я вовсе не был представителем тех, кто глубоко равнодушен к миру и всем многочисленным и незаменимым его составляющим. Напротив, — я отчаянно желал пробуждать в людях истинную любовь к жизни, которой были полны мы (я имею основания говорить «мы», ведь не заметить подобного страстного желания в ребятах мог только поверхностный, легкомысленный человек, чья душа нема и слепа; о нет! — ни в коем случае я не льстил себе, говоря это, я лишь подчеркнуто отмечал то, что никак не отношусь к подобным, хоть характер мой был непостоянен, крайне непредсказуемо изменчив). Но теперь, Джанлука, я хотел бы вернуться к твоей загадочной персоне — ведь мне ты виделся сладкой, соблазнительной тайной, предвкушение скорого раскрытия которой не давало мне порой сна, что был необходим мне. Позволишь ли ты мне — или, быть может, кому-то еще, кого сможешь счесть достойным — узнать тебя, суметь понять, чего я остро жажду? Или так и останешься ты неразгаданным пленительным секретом, познать который — могу быть уверен — стремлюсь не один я? Я смущаю тебя, дорогой Джанлука? Отчего ты не перестаешь стыдливо отводить свой сосредоточенный, но в то же время и растерянный взгляд, стоит мне непозволительно долго задержать на тебе свой? Дождусь ли я однажды ответов на терзающие меня вопросы? Тогда, будучи еще совсем несмышленым, наивным мальчишкой, я не понимал истинной греховной природы неоднозначных чувств, испытываемых мною к тебе. Я привык считать это обыкновенным дружеским интересом, участливо проявленным с моей стороны, но я был возмутительно неправ в своих поспешно сделанных выводах. Я был совсем юн и непозволительно глуп, как могу судить сейчас: и каким же невиданным образом только мог я спутать те два самых нежных и кротких чувства, окунувшись в глубину которых вы можете чувствовать себя раскованно, но в то же время и вынуждены сдерживаться в своих пылких высказываниях, красочных речах? Как мог я не заметить существенной разницы между робкой, мечтательной любовью и дружбой — сводной сестрой того изысканного и нежного чувства, упомянутого несколькими фразами ранее? Может неверно показаться, будто прошло не менее получаса между тем, как Иньяцио одарил меня той самой беззаботной смеющейся улыбкой, что заставила меня улыбнуться в ответ, и тем, как я цинично и устало прервал неиссякаемый бурный поток мыслей, тревожащих меня уже не неделю и не две… но то было вовсе не так, — прошло едва ли больше полуминуты, — настолько молниеносны и быстры были мои внутренние рассуждения, полные оправданных упреков к самому себе. Джанлука, смогу ли я однажды узнать о тебе больше, чем мне приходится знать сейчас? Позволишь ли ты?