Mio caro Gianluca

Я хорошо, — а по словам некоторых людей, — отлично — владел игрой на фортепиано с раннего детства, что было одним из самых счастливых для моего сердца воспоминаний, углубляться в которые в данный момент я не желаю, так как это непременно закончится неизбежной меланхолией, — нет, вовсе не черной! — а самой светлой, самой теплой меланхолией; настолько теплой и мирной, что едва ли я могу назвать ее нехорошим, тоскливым чувством. Да, я грустил, погружаясь в полузабытые восторженные детские воспоминания, но то была лишь легкая смутная грусть, граничащая со счастьем, но никак с не унылой мрачной тоской. Несколько нежных и незамысловатых мелодий, что наигрывала мне по долгим летним вечерам мать, до сих пор сохранились в моей памяти. Я не знал и, соответственно, помнить не мог нот тех легких, воздушных произведений, но неоднократно пытался воспроизвести их, опираясь на собственные туманные воспоминания. Это был один из тех душных осенних дней сентября, когда я вновь сделал попытку ясно вспомнить или по удачной случайности угадать точное звучание тех далеких, но, тем не менее, таких близких мелодий. Осторожные звуки, оживляемые моими пальцами, скользящими по гладкой поверхности клавиш, вновь заставляли меня погрузиться в родные воспоминания, что были частью меня, — той таинственной и неизведанной частью, узнать которую не под силу никому, — даже самому мне. Минутами пятнадцатью ранее мы с ребятами увлеченно беседовали о неоднозначном сюжете знаменитого романа известного писателя Чезаре Павезе «Луна и костры». Мы трое сошлись во мнении, что сам Павезе был, скорее всего, глубоко одинок, оттого и в основе многочисленных его произведений — гнетущее одиночество, что, подобно неизлечимой смертельной болезни, медленно жжет людские сердца, не оставляя ни единого шанса на спасение, на чью-то милостивую помощь. После чего Иньяцио и Джанлука изъявили желание спуститься в увядающий под жарким солнцем, но по-прежнему еще благоухающий сад, ссылаясь на то, что в студии, где мы и находились, душно и невозможно дышать. Они, разумеется, хотели, чтобы я пошел с ними, но я отказался, в очередной раз поддавшись тому сладкому мимолетному приступу меланхолии, заставившему меня вновь окунуться в светлую пучину детских воспоминаний. И опять же я отчаянно пытался воссоздать ту ласковую, греющую мне сердце мелодию; я был так близок к безупречному воспроизведению того самого мотива, но в то же время я был неимоверно далек, что не могло не огорчать меня. Я терзался пасмурной мыслью: «Смогу ли я однажды в точности повторить звучание того неизвестного мне произведения?». Хотелось бы мне надеяться, что в скором времени я получу положительный ответ, что несказанно осчастливил бы меня. Череду непоседливых мыслей, внезапно и быстро сменяющих друг друга, кружащих в моей голове, прервал тихий голос, робко раздавшийся за моей спиной: — Это так красиво, Пьеро. Моя игра резко оборвалась — я испуганно повернулся к обладателю голоса, потревожившего мои размышления, в которых я, как мне позже показалось, вовсе заблудился. — Я думал, вы пробудете в саду не менее получаса, — ответил я, не решаясь поднять взгляда: мне было крайне неловко, ведь та прекрасная мелодия и воспоминания, связанные с ней, — далекая и интимная часть меня, в тайну которой я не хотел и не собирался посвящать кого-либо еще. — Я почувствовал головокружение, и Иньяцио посоветовал мне вернуться, на случай, если станет хуже. — Ты не болен? — наконец, я осмелился посмотреть на него, и в этот тревожный момент мой осторожный взгляд встретился с его, — выражающим задумчивое непонимание. — Нет, — едва слышно произнес он; я мог бы предугадать такого рода ответ на свой вопрос. — У тебя все еще кружится голова? — Нет. — Тебе лучше? И вновь его смущенное «нет». — Что же с тобой, Джанлука? — я не смог сдержать кроткой улыбки, глядя на его опущенные плечи, на то, как неуверенно он переминается с ноги на ногу, на его густые взъерошенные, — наверняка, сухим теплым порывом ветра, — волосы. — Научи меня играть на фортепьяно, Пьеро. Я вопросительно поднял брови, не скрыв легкого удивления: — Играть? — Да, играть, — он взволнованно теребил край мятой домашней рубашки; теперь настала его очередь опускать взгляд, во избежание повторной, полной неловкого молчания, встречи с моим. Я поднялся с табуретки, плавным жестом руки пригласив его сесть за инструмент, что Джанлука и сделал, поразмыслив долю секунды. Мне пришлось стать за его спиной, наклонившись вперед так, что мое учащенное дыхание мягко касалось его щеки, что, я уверен, озадачило его. — Ты играл когда-нибудь? — Играл. — Как давно? — В детстве. — Хорошо получалось? — Не так хорошо, как получается у тебя, — он обернулся через плечо, и наши губы едва ли не соприкоснулись, отчего мы оба стыдливо отстранились друг от друга. — Ты считаешь, что я хорошо играю, Джанлука? — Кто же так не считает? — он весело усмехнулся, снова повернувшись к инструменту. Не посчитав нужным отвечать на его вопрос, что, по всей видимости, был риторическим, я спросил, знаком ли он с великолепными произведениями Фредерика Франсуа Шопена, оказавшись пораженным его молниеносной реакцией. — Конечно, Пьеро! За кого ты меня принимаешь? — почти оскорбленно фыркнул он, повернувшись ко мне лицом. — Я в восторге от «Сада Эдема»*. — Ты не поверишь, Джанлука, — я точно завороженный глядел на него, медля с продолжением начатого, но не законченного ответа. — Я тоже. Он слабо улыбнулся, вновь пряча взгляд и отворачиваясь. Если бы ты только мог знать, насколько ты невинен и трогателен в моих глазах, милый Джанлука. Мои липкие от пота ладони легли на его — тоже влажные от душной и знойной сентябрьской погоды; в тот незабываемый и, в то же время ненавистный мне момент, я почувствовал внезапный слияние щемящей откровенной нежности с другим, более глубоким, далеким для меня чувством, — тогда я и подозревать не мог об истинной природе того неведомого таинственного ощущения, что стало причиной моего постоянного беспокойства и иррационального волнения с того дня. Джанлука, солгал ли ты мне? Ты превосходно играешь на фортепиано. Мне пришлось осторожно убрать свои ладони, позволив длинным пальцам приятеля скользить по гладко отполированным клавишам инструмента, извлекая из них задушевные, задумчивые звуки; его игру можно было назвать самым настоящим совершенством. Я почувствовал острую режущую боль в области сердца, отчего порывисто выдохнул, поспешно отстраняясь и надеясь, что Джанлука не смог угадать моих смешанных, спутанных чувств, перебивающих друг друга в горячем оживленном споре. Я нуждался в глотке свежего воздуха; он был мне необходим — иначе я бы задохнулся от пронзающей меня боли. Выбежав в пышный, но, тем не менее, тоскливо-печальный сад, я поднял глаза к чистому замершему небу, точно задавая немой вопрос, точно спрашивая, задыхаясь от мучительной духоты, сдавившей мою грудь, — что мне делать теперь. Небо ответило мне насмешливой тишиной, в которой я потерялся, старательно пытаясь понять собственные мысли, обрушившиеся на меня, будто бурный поток холодных вод горного водопада. Я заблудился в тяжелом, свинцовом тумане противоречивых ощущений; я тонул в нем. Поможешь ли ты мне, милый Джанлука? Поможешь ли ты? _____________________________________ * — Композиция всеми любимого музыканта и пианиста Фредерика Франсуа Шопена «Сад Эдема» также известна под более распространенным названием «Нежность».