Mio caro Gianluca

Если на окраинах южной Италии все еще неустанно кипела работа: шли сборы богатого в этом году урожая — изобилующего сортами винограда и оливок, — то погода севера страны едва ли радовала прежним теплом и ясным безоблачным небом; было пасмурно и сыро, виной последнему — редкая ленивая морось слабого дождя. Некогда яркое разноцветье красок города утратило свои прежние веселые тона и сделалось унылым, печальным, — отчего на душе было не менее тоскливо и хмуро. Бесчисленные магазинные вывески и театральные афиши казались бледными, тусклыми, неприметными, и скользящий пренебрежительный взгляд едва ли задерживался хоть на одной из них. В подобную сезонную погоду нередко замечаешь, какими липкими от повышенной влажности становятся ладони, и спешишь спрятать руки в карманы верхней одежды, пытаясь согреть холодные пальцы. Несмотря на это — узкие улицы были полны народа, торопливо вновь раскрывавшего и закрывавшего пестреющие в жидком тумане зонты. Мы с Джанлукой шли поодаль друг от друга: меня неустанно тревожила мысль о случайном прикосновении его руки к моей. Не мог я утверждать, что был не доволен прогулкой, но уж точно был раздражен извечной суетой города и тем, что внезапно прекратившийся легкий дождь возобновлялся в очередной раз и становился многим сильнее. Мой же приятель — казался не менее жизнерадостным, полным нескончаемого потока энергии и детского энтузиазма, искры которого можно было без особого труда различить в его мечущемся взгляде. Я был молчалив, но Джанлука непременно собирался это исправить, вновь и вновь пытаясь заговорить со мной — о прекрасном, на его взгляд, времени для прогулки, о предстоящем выступлении, о том, каким отчужденным и нелюдимым я сегодня выгляжу. Но я неизменно — снова и снова — старался отвечать односложно, неохотно или вовсе игнорировать слова друга, продолжая хранить упорное молчание. — Могу поспорить, ты выглядишь угрюмее Хитклифа и уж точно угрюмее всей актерской площадки на съемках «Страстей Христовых» в 2004 году, — весело, но без брезгливой и высокомерной претенциозности говорил мой приятель; он не поощрял моей врожденной тяги к религии, привитой мне с ранних лет, но и высмеивать подобное мое влечение не собирался: имел немалую долю того уважения, понимания и снисходительности, о которых неустанно твердил мой отец. Взыскательные моральные принципы, в строгом, чинном соответствии с которыми мы воспитываемся с раннего детства, будут и в дальнейшем нашем будущем оказывать немалое влияние на формирование наших собственных мнений, предпочтений и взглядов на жизнь во всем многообразии ее форм и проявлений. Заблаговременно засеянное в наших юных разумах здравое зерно будет пробиваться наружу, меняя нас и наше отношение ко всему окружающему, — отчего переменимся и мы. Субъективные убеждения человека — непостоянны, эфемерны; суждения — неустойчивы, так как зачастую беспочвенны и не имеют крепкой опоры. Сознание и принципы подобны тонкой хрупкой глади льда в середине января: он ненадежен, фальшив, но кажется обманчиво прочным и способным выдержать любой вес. Однако как бы ни был извечно склонен меняться наш внутренний мир, большая часть заложенного в шаткий, непрочный юношеский ум навсегда останется с нами; и мы, невольники, примемся нести эту ношу сквозь время, пока нечто, чья власть над нами не окажется в значительной мере сильнее, не разорвет привычный ход вещей и не остановит круговорот обыденных событий. — Вовсе я не угрюм, Джанлука, — бесстрастно и вяло отозвался я. — Но в чем же дело? — в своей обыденной привычке склонив набок голову, недоуменно интересовался мой друг. — Ты знаешь, что бесконечному шуму города я предпочитаю уединение и покой. Джанлука вдруг смолк, плечи его поникли; мне не стоило обладать умением читать мысли, чтобы понять: тот расстроен и вновь винит себя в моем плохом расположении духа. Чтобы развеять его сомнительные догадки относительно моего пасмурного настроения, мне пришлось заговорить первым, позабыв про данное самому себе общение держаться с ним по возможности холодно и отстраненно: — Воскресная месса, ты не забыл? Не могу не отметить: мой отец — убежденный римский католик, каким с рождения обещал вырасти и я, ставший слушателем бесконечных нравоучений и религиозной философии. Моя мать была более демократична и имела на это собственные лояльные взгляды, не настаивая на моей непосредственной принадлежности к католической церкви и распространенному в Италии вероисповеданию, — но только отец был конкретен и непреклонен. — Как же я мог забыть! — Джанлука заметно оживился и переменился в лице; на его губах вновь ярко цвела кроткая улыбка, чего я вынести не мог и поспешил отвести взгляд. — Должно быть, ты агностик, — принялся вслух размышлять я, — но оттого мне лишь больше хочется, чтобы ты посетил службу вместе с моей семьей. Смущенный и озадаченный, мой приятель лишь встревоженно хлопал ресницами, прекрасно понимая, что в следующую секунду он даст необдуманное согласие, так же отчетливо, как понимал это я, несдержанно забавлявшийся ошеломленной растерянностью товарища. Подобное неразумное предложение я сделал играючи, горячо потешаясь и зная, что Джанлука не сможет мне отказать. Дрожащее напряжение и колкая холодность между нами спали пеленой тотчас же, когда с влажных губ Джанлуки сорвалось короткое, слишком тихое и лишенное воодушевления «да», — я не сумел сдержать эгоистичной улыбки. Оттенки моего нелегкого — в силу возраста — характера быстро, заполошно приходили на смену друг другу, и мне нередко доводилось удивляться самому себе, уныло качая головой. Неодолимое влечение и безмолвная одержимость — разные, но в то же время настолько схожие по своей природе вещи, что мне никак не удавалось понять, какой из них всецело подчинен мой разум. Робкое обаяние и внешняя притягательность моего товарища — то, чем были захвачены мои мысли, отчего строгим предостережением оставшихся крупиц здравого смысла приходилось неизменно отступать. — Ты уверен, что это хорошая идея? — недавний жизнерадостный пыл Джанлуки угас, и поведение его стало отличаться неподобающей моему приятелю отрешенностью и немой задумчивостью; брови его были настороженно сведены к переносице. — Отчего нет? Джанлука лишь нахмурился, не дав вразумительного ответа, но я мог безошибочно утверждать, что он уже жалеет о своем недостаточно тщательно осмысленном и неосновательном решении. — Ты не увлечен религией, но я подумал, что тебе будет любопытно. — Пьеро, — морщинка меж его бровей разгладилась, и он смело, хитро взглянул на меня, — ведь ты не веришь. Я задохнулся от подобной непостижимой дерзости и хотел было велеть ему замолчать, но не смог этого сделать, глядя в его глаза. Никогда не смел помыслить, будто будничное общение с человеком может за такой короткий срок сделаться столь тягостным и утомительным. Я хотел остаться в горьком одиночестве, я не хотел его видеть больше; и отдернул руку, стоило пальцам Джанлуки неловко коснуться ее. Я был раздражен собственным поведением больше, нежели бледной акварелью плывущих перед взором красок омываемого усилившимся ливневым дождем города; предложение вернуться в отель со стороны Джанлуки поразило меня, но я счел это единственно уместным и правильным: мой приятель продрог и его безжалостно бил крупный озноб, хоть сам он и рьяно это отрицал.

***

Мне приходилось идти позади и нести в своей голове бременящие докучливые мысли. Я прятал взгляд в проворно сгущающихся сумерках и мог обращать свое рассеянное внимание лишь на догорающий буйным пламенем закат, оставляя за спиной и его, и минувший день. Мое переменчивое настроение ничуть не склонилось в лучшую сторону; я никак не оживился с наступлением душного вечера. Джанлука же — не умолкал ни на секунду и умело поддерживал любую тему, затронутую в разговоре с моими родителями; они симпатизировали ему — это неоспоримо. Беседа была прервана, как только мы оказались в густой толпе мужчин, снимавших головные уборы перед входом в храм, и женщин, чьи волосы были опрятно заплетены в тугие косы. Сладкий туман — был обманчив и пах прелой сыростью осени, разбавленной напополам со скорбной тоской. В ноздри также не преминул ударить, дразня, дурманящий запах оплавленного воска и легкого ароматного дыма потухших тонких свечей. При испытываемом благоговейном трепете невозможно было поначалу не чувствовать себя неуютно, скованно: смиренный кроткий взгляд фресковых настенных изображений притягивал и отталкивал одновременно; хотелось уйти, непременно покинуть мрачный свод стен святилища, — но ноги не шли, и я — точно завороженный, зачарованный, низко склонив в немом почтении голову, шагал, ведя за собой приятеля, к длинным молитвенным скамьям. Недолго голова моя была избавлена от невежественных мыслей, неоправданных ожиданий и высмеянных надежд; недолго мое сознание оставалось чистым, неомраченным дурными помыслами. Джанлука, сидевший по левую сторону от меня, то и дело исподтишка толкал меня острым локтем под ребра, желая задать очередной несносный вопрос, или же тихо посмеивался: для него оставалось непостижимой тайной, на каком языке ведется богослужение. — На латыни, — сердито прошипел я в ответ. — Веди себя тише. Придав лицу серьезное выражение, мой друг с полным понимаем кивнул мне и принялся озираться по сторонам, оценивая и восхищаясь росписями стен и высокого потолка. Джанлука отвлекался лишь на пару минут, чтобы потом с удвоенным старательным усердием продолжить донимать меня назойливыми расспросами; я же — по возможности игнорировал его и радовался тем стремительным мгновением, когда внимание моего товарище захватывала очередная причуда архитектуры храма. — И так всю ночь? — вдруг слишком громко озвучил он свои мысли; результатом этого стали многочисленные обращенные в нашу сторону укоризненные взгляды, а я готов был провалиться сквозь землю со стыда. — Джанлука, прошу тебя, — едва ли не взмолился я, порывисто сжав его колено. — Ты весь горишь, надо же! Не болен ли ты? — не скрывая заботы в голосе, взволнованно воскликнул мой приятель. — Боже мой, — я был вынужден закрыть лицо трясущимися руками; мои щеки нещадно жгло огнем, — замолчи. Джанлука вновь притих, вслушиваясь в монотонно затянутую молитву священника, воздевающего руки к алтарю; я испытал облегчение — настолько сильное, что почувствовал слабое головокружение и пульсацию кровь в висках. Стоическому терпению моего спутника все же пришел окончательный предел — тот начал беззастенчиво зевать, откровенно скучая и даже не удосуживаясь прикрыть рот тыльной стороной ладони. Подобное невежество если и возмущало меня — то в крайне малой степени: Джанлука никогда не присутствовал на литургических воскресных богослужениях, — но я считал, что каждому должно быть присуще чувство такта и хотя бы смутное представление о соответствующих правилах поведения в священных местах. — Пьеро, неужели ты понимаешь, что он говорит? — на сей раз непозволительно громко нарушил мой друг безрадостную тишину, ненадолго воцарившуюся. Не выдержав, я, взяв его под локоть, едва ли не насильно поднял с места, направляясь к притвору, и вознося мысленные молитвы той счастливой случайности, по которой мои мать с отцом оказались в правом крыле, что было достаточно далеко от скамей, где располагались мы. Поспешно повернувшись к алтарю — мистическому центру церкви, — я судорожно склонил голову в безмолвном прощании. Стоило тяжелой двери плотно закрыться за нами, я, не жалея сил, встряхнул приятеля за плечи: — Это!.. Это уму непостижимо, Джанлука! Твое поведение — безобразно, и это… — у меня не хватало слов, чтобы в полной мере выказать одолевающую меня бурю эмоций, и я смолк, тяжело и надсадно дыша. — Прости, — совсем робко, осторожно начал тот, — но ведь я говорил, что это плохая идея. — Если бы я знал, насколько плохая! — в отчаянии заламывая руки, я опустился на высокую ступень короткой подъемной лестницы. Я в мучительном стыде кусал губы, не зная, что и делать, когда Джанлука приблизился; во всех его скованных движениях — та же нежная неуверенность, что и в голосе, звучавшем слишком сдавленно, слишком тихо. — Прости, — он присел рядом, легко коснувшись моего плеча, — мне действительно жаль, и ты знал, что я не рос в религиозной семье. — Религия — является для многого основой. — Но религия отрицает добрую половину всего, что может сделать тебя счастливым, — непонимающе развел руками мой друг. — В таком случае — это лишь иллюзия счастья и беззаботности. — Что ты говоришь? Ты ведь никогда не был циником. — Не был и не являюсь, — отрицательно покачал я головой. — Что может сделать тебя счастливым? — задал вопрос мой приятель, и — о боже — как же я бы хотел не знать ответа никогда; мне казалось — он понимал и откровенно изощренно издевался надо мной, изобретая все новые и новые страшные орудия пыток — будь то беглый взгляд, случайное прикосновение или же слова. Повернув к нему лицо, я понял: не смогу поднять взгляда, встретится с ним глазами; я наугад, но аккуратно прижался губами к его губам, испытывая ненависть к самому себе за то, что я делаю, — и к милому Джанлуке за то, что он заставляет делать меня. Я чувствовал его пальцы в своих волосах и не имел желания отпрянуть, считая это правильным. Но стоило ему плавно, со свойственной ему тонкой грацией в движениях отстраниться, — меня охватил трепет ужаса и мучительное сознание собственной вины, за которым последовало искреннее раскаяние, и я закрыл лицо руками. — Но в чем дело? — растерянно допытывался Джанлука. — Как ты можешь не понимать! Ты не лучше ребенка, — я тут же боязливо вскинул взгляд, всматриваясь в лицо своего приятеля и замечая малейшие перемены в его выражении, появление которых никак не заставило себя ждать: его губы, казалось мне, дрожали, — ровно как и руки, которые он обессилено прижимал к груди, точно баюкая неугомонного трехмесячного младенца. В его глазах — та немая обида, которую едва ли можно наименовать «детской»; он смотрел — не скрывая разочарования и слепого отчаяния во взгляде. То было он раскрывал рот, собираясь что-то сказать, но тут же закрывал его, сделав глубокий вдох; я мог отчетливо различить в мрачной темноте позднего вечера нездоровый блеск его глаз. Когда Джанлука сделал порыв подняться со ступени, я хотел схватить его за рукав рубашки, удержать на месте и попытаться хоть каким-то образом оправдать результат собственных безрассудных действий и свой не в меру острый язык, — но я не сделал этого, осознанно позволив своему приятелю встать и отряхнуться. — Я думал, что мы друзья, — вдруг обронил он, зажмуривая глаза, словно от глубокой внутренней боли. — Разве может это быть дружбой? — я сказал это многим громче, чем собирался; отзвуки неряшливой грубости в моем голосе — лишь убедили Джанлуку в том, что ему следует удалиться — непременно, не медля, сейчас же. Я остался в неестественной тишине, когда хрупкий силуэт моего товарища растворился в темноте, исчез бесследно, — и все, на что был я способен — винить себя и мысленно просить прощения. Горячий неуемный стыд — все, что терзало меня до окончания воскресной службы; я не решился вернуться в храм и продолжить слушание, а потому — так и остался сидеть на широкой ступени, вслушиваясь в нежный шелест ветра в кронах деревьев и его протяжные завывания над куполом церкви. Я был потерян: запутался, — и не знал, что мне делать. Не знал.