Mio caro Gianluca

Прошел год — и очередное близкое расставание еще более угнетало меня, чем чувства, не нашедшие опоры в моем все еще неокрепшем, юном разуме: я должен был считать, будто все — неправильно. Но только я так не считал на тот момент. Не считал и мучился трепетным ожиданием, в плену которого находился три томительных месяца. И сейчас — когда оставались считанные минуты, мне казалось, будто время — тянется медленнее обычного. Я встретил его — уставшего, заспанного и с дорожными сумками — на одной из станций центрального вокзала. Улыбка его была по-прежнему добродушна и открыта — и оттого бесценна. Я не позволил себе обнять его, но просто пожал поданную мне руку со всей той страстью, с которой бы желал прижать его к себе. — Приятная была дорога? — осведомился я. — Приятная, но утомительная, — отозвался он настолько весело, насколько у него это могло получиться: он выглядел нездорово, точно не знал сна несколько ночей, — теперь я отчетливо мог разглядеть угрюмые мелкие морщинки и глубокие тени на его лице. — Ты хорошо себя чувствуешь? — я беспокоился. — Лучше, чем можно было бы, — голос его был задорен и беззаботен — совсем как прежде, только внешне — мой Джанлука казался другим. — Что-то произошло? — мы присели на одну из скамеек, так и не покинув территорию вокзала. — Совсем нет, — легко мотнул головой он. — Ты изменился. — Все склонно меняться. Я замолчал и не думал продолжать: не находил слов; он казался далеким — вовсе не моим. Меня одолевали навязчивые сомнения, от которых не осталось и следа, стоило мне ощутить плавное прикосновение чужой ладони к своему колену; меня бросило в жар. Я не смог совладать с собой и подался вперед, обнимая его. Это было странно, непривычно, ново — спустя три месяца, проведенных наедине с мрачным одиночеством и тяжелыми мыслями, чувствовать в своих руках родное тепло. Должно быть, я вздрогнул от нахлынувших ощущений, — потому что Джанлука крепче прижал меня к груди со всем присущим ему юношеским трепетом. — Я скучал, — говорил он, не выпуская меня из объятий, в которых мне стало слишком душно и трудно дышать. — Я тоже, — я сомневался, что могу вымолвить хоть слово, но я это сделал. Как же мог он измениться? Ведь это был все тот же Джанлука, которым были поглощены все мои раздумья, о котором я мечтал слишком долго, чтобы — теперь, здесь, прямо сейчас — поверить в реальность происходящего. Боясь прикоснуться и развеять хрупкое видение, — я все же прикасался, но сон не исчезал, не растворялся, оставляя меня ни с чем. Джанлука все еще был в моих руках. И он смеялся — заливисто, звонко; смех его протяжным эхом отдавался в моей голове, и я чувствовал себя абсолютно разбитым и истощенным. Есть ли необходимость говорить о том, что я, обуреваемый бесчисленными эмоциями, потерял счет времени? — Все в порядке, все хорошо, — должно быть, теперь настала очередь моего друга забеспокоиться о состоянии моего здоровья. — Не болен ли ты? — его ладонь вспорхнула вверх: он хотел притронуться к моему лбу, — но я поспешно отпрянул. — В чем же дело? — Нам стоит поторопиться, — я поднялся на ноги, взяв одну из его дорожных сумок, — и почувствовал ознобный холод. — Не думаю, что нас станут ждать. Туманный бледный рассвет был особенно холоден для середины марта, а одеты мы были явно не по погоде, — и оба ощутили облегчение, оказавшись в благостном тепле вагона электропоезда, яркий свет салона которого больно резал глаза. Джанлука сел напротив и упорно вглядывался в мое лицо, отчего я испытывал особо выраженный дискомфорт и с еще большим усердием отводил взгляд, пытаясь заинтересоваться пейзажами, скользящими за оконным стеклом. Все виделось мне бесцветным, серым и обыденным — потому на душе делалось еще тоскливее. Даже возвращение приятеля не могло развеять моих неугомонных цепких мыслей, по вине которых я вновь пребывал в тревожном ожидании чего-то, о чем сам знать не мог. — Я думал о тебе. — Неужели? — я все же перевел взгляд — и теперь смотрел в упор на него. — Да, и часто. — Насколько часто? — Мысли о тебе всегда со мной, — он наклонился вперед — через весь разделявший рас декоративный стол — и взял мои руки в свои, словно желая согреть. — Какого рода мысли? — меня уже не пугало и не смущало то, что наш разговор мог носить недвусмысленный характер со стороны случайных слушателей. — Всякого рода, Пьеро, Богом клянусь, — его речь перешла в горячий шепот — он говорил сдавленно, тихо, будто у него нет сил на это. — Не смей мне клясться, — я отвечал ему в тон — так же приглушенно, но более гневно, чем говорил он, — в его интонациях присутствовали слабые отголоски раскаяния, угасающего отчаяния и немой мольбы. — Не смей мне клясться и говори правду. Я не знал, какой правды от него раздраженно требовал и какую правду яростно хотел услышать. Но я отдаленно понимал: встречи с ним вредны мне, хоть так сладостны и упоительны. Мои чувства были противоречивы, но сильны — а потому я был в их бесконечной власти, чему сопротивляться уже не мог: я был бессилен — перед собой и перед человеком, сидевшим напротив. — Если это — ложь, то какая же правда тебе нужна? — лихорадочно шептал он, ближе склоняясь к моему лицу, чего я вынести не смог и демонстративно отстранился. — Ты никогда не сомневался во мне, так что же сделалось с тобой теперь? — приняв исходное положение и убрав локти со стола, продолжал Джанлука; я чувствовал его одновременно виноватый и обиженный взгляд на себе — и впервые хотел избавиться от него. — Мы уже не дети, Пьеро, а ты все еще ведешь себя глупо, словно мальчишка, которого я когда-то знал. — Когда-то знал… — задумчиво протянул я, горько улыбаясь себе под нос. — Разве сейчас не знаешь? — Не уверен, — он покачал головой, но у меня уже не было времени для ответа: мы прибыли на нужную нам станцию. Оставшуюся дорогу мы провели в напряженном молчании, нарушить которое никто больше не осмеливался. О чем размышлял Джанлука — я не мог догадываться, но все мои мысли были захвачены нашим недавним разговором в неверном свете электрических ламп вагона. Каждый из нас, должно быть, решил никогда не возвращаться к затронутой теме, а потому — я сделал попытку завести отстраненную беседу. — Хорошо провел время? — осмелился задать вопрос первым я, открывая перед ним дверь своего дома. — Да, отлично, — дал дежурный ответ, который меня не удовлетворил, он. — Как родители? — Мать подхватила простуду до моего приезда, но вскоре поправилась, а отец — по-прежнему ворчал, но заботился о ней. — Понятно, — ненавистное слово слетело с языка против моей воли, но я уже ничего не мог поделать: Джанлука прошел в комнату, где он привык размещаться, задерживаясь у нас проездом. Я хотел пойти за ним, но остался стоять на месте, не в силах справиться с нескончаемым потоком мыслей, заполнившим мое сознание, перед которым я — по-прежнему бессилен. Чувствуя немалые перемены в себе и в поведении моего Джанлуки, я был растерян и подавлен: так долго я предвкушал встречу с ним, но теперь — оказался разочарован в себе и не мог спокойно предаваться праздным разговорам, уединившись с ним в одной из комнат. Оказавшись в ставшем привычным одиночестве, я испытывал тревожное волнение, а мои собственные руки — казались непослушными и дрожали, когда я неуверенно разливал горячий чай в две столовые чашки. Возможно, я был слишком груб и резок, что глубоко задело моего приятеля, — и осознание этого теперь еще больше беспокоило меня. Джанлука спустился сам — мне не пришлось заходить за ним или звать его. Он успел сменить дорожную одежду на домашнюю — и сейчас выглядел особенно трогательно: кутаясь в клетчатый плед и шмыгая носом, он держал в руках кружку, грея замерзшие пальцы и не смея поднять взгляд. — Прости, я не должен был, — начал я. — Должен был, — настоял Джанлука, — ведь я не писал, не звонил. — Ты был занят. — Не ищи мне оправданий: я был свободен и отдыхал. — Но думал обо мне? — не мог с легкой иронией не поинтересоваться я. — Да, думал о тебе тогда и думаю сейчас. — Год назад — на берегу залива, помнишь? Ты спросил меня, чего я хотел в тот момент, — я смело взглянул ему в глаза. — Теперь моя очередь: чего ты хочешь сейчас? Мой друг отставил чашку в сторону в нерешительности, а затем — перегнувшись через стол, порывисто схватил меня за ворот рубашки, притянув к себе. — Желаешь узнать? — теплые мягкие губы Джанлуки и уверенные движения его пальцев, зарывшихся в мои волосы, составляли резкую грань контраста с моими сухими, обветренными губами и неловкими, рассеянными поглаживаниями, пришедшимися на его шею. Секунда или же вечность — все казалось неважным, ненужным и не требующим моего внимания, полностью захваченного неожиданным, но оттого приятным поцелуем. Мне едва удалось сдержать вздох сожаления, когда Джанлука отстранился. Он вышел из-за стола и, подойдя ко мне вплотную, тесно прижался к моей груди, мелко дрожа всем телом: он был напуган, — а я лишь молчал. Я должен увидеть в этом абсолютное отсутствие морали и, испытав отвращение, оттолкнуть его от себя. Но я не смог. Я видел — только обнаженную тоску, безмолвную скорбь и верную искренность. — Не думай обо мне так плохо, — наконец сказал он — так тихо, что я с трудом расслышал. — Никогда не думал, — мой голос показался мне невозможно хриплым — и я ужаснулся ему. — Я люблю тебя. — Я знаю, — ответил я чересчур поспешно, отчего Джанлука нервно высвободился из моих рук, тряхнув головой. Я не верил в произошедшее до сгущения сумерек за окном, но и с наступлением позднего вечера не смог в полной мере осознать все то, чего были полны мои мысли.

***

— Тебе вредно думать, — констатировал мой приятель, с особой тщательностью рассматривая мои недавние работы. — Очень вредно, Пьеро. — И вредно тратить время на это, — я хотел было выхватить у него толстый альбом в плотной обложке, но Джанлука больно шлепнул меня по ладони, не позволив этого сделать. — Это восхитительно, — продолжил он, переворачивая страницу и вглядываясь в новый изображенный пейзаж. — Как долго ты рисовал это? — Это всего лишь набросок, — покачал я головой. — Ты — глупый: это не набросок, это — совершенство. — Вовсе нет, Джанлука, прекрати, — я присел рядом с ним. Он отложил альбом в сторону и обхватил мое лицо руками, подсаживаясь ближе. Его глаза — неизменно полные жизни — всматривались в мои; я терялся в них, терялся в его невесомых касаниях и забывал дышать. Тогда — я считал это единственно верным, единственно правильным. Но длилось это недолго. _____________________________________ Большое спасибо всем, кто остается со мной. Я вам невыразимо благодарен.