Варфоломеевская ночь

Через неделю парней пустили к Гарри. После разговора с Луи, Найл уговорил Стайлс поехать в больницу, где ему сделали нормальную операцию и положили в отдельную палату, чтобы врачи могли понаблюдать за ним и чтобы журналисты не смогли к нему подобраться. Из-за всего случившегося на том заводе, куда приехали репортеры, о том, что Гарри нашел пятьдесят шесть пропавших деятелей искусства, узнал весь мир. Теперь журналисты пытались взять у Гарри эксклюзивное интервью, узнать, что произошло, из первых уст, но Стайлс не выходил из своей палаты, ведь все это ему не было нужно. Все это он затеял только лишь ради своего отца, смерть которого он не собирался принимать без каких-либо доказательств. Он всегда верил, что все произошедшее – спектакль опытного режиссера, в котором Гарри отказывался участвовать. Стайлс даже не думал о других людях, когда шел на тот завод, не думал ни о чем, кроме Стива, которого он так долго пытался отыскать. И теперь отец был в соседней палате, вынужденный некоторое время ходить с костылем из-за простреленной ноги, но в целом он был в порядке, а больше Гарри ничего не хотел, когда шел в то утро на завод. Правда, ему было немного одиноко, ведь к нему никого не пускали из-за того, что первые два дня он должен был лежать, не вставая, а остальные дни за ним наблюдали, боясь осложнений или плохой реакции на антибиотики. Поэтому почти всю неделю Стайлс провел в одиночестве, что слишком сильно напоминало одиночную палату в «Северолсе», только теперь Гарри точно знал, что к нему придут, рано или поздно, но придут. По крайней мере, он очень на это надеялся. Стайлс уже не боялся, что его отправят обратно, арестуют за проникновение на частную собственность, ведь он, в конце концов, оказался прав, а полиции точно не нужно было, чтобы люди узнали об их ошибке, которая подорвала бы их авторитет. По телевизору, который был в палате и которого почти не было видно из-за цветов, которые присылали ему родственники найденных людей и просто люди, которые считали его героем, Гарри узнал, что главу полиции Лондона арестовали, Тристану выдвинули обвинения по нескольким статьям, а Ричард успел скрыться и теперь он был в розыске. Гарри считал, что это было нечестно, что Тристан теперь отвечал за все преступления своего нового отчима, ведь это именно Хилл втянул его во все эти незаконные дела, но потом Стайлс понял, что все, что он придумывал в оправдание Тристана, это лишь отголоски братских чувств и любви к младшему брату. Гарри готов был признать, что Тристан заслужил всего этого, но это не значит, что Стайлс не хотел, чтобы Ричард понес еще более жесткое наказание. Гарри надеялся, что на этот раз полиция справится с поисками без его вмешательства. Когда на четвертый день пребывания в больницы в палату к Гарри привезли отца в инвалидном кресле, чтобы он не напрягал ногу, они со Стивеном проговорили до глубокой ночи, пока врач не увез отца в его палату, чтобы они оба могли отдохнуть. Только вот он не знал, что им обоим не нужен был сон, отдых, ведь им гораздо лучше и спокойнее было в обществе друг друга, ибо смотря друг другу в глаза, они снова и снова понимали, что весь этот кошмар закончился. В тот вечер Стив рассказал сыну, что его первая жена – мать близнецов – умерла от красной волчанки, когда Гарри и Эдварду было всего лишь по году. Какое-то время Стивену было ужасно плохо, но его горе затмевала усталость от заботы о сразу двух детях, а потом Стив, гуляя с детьми в парке, встретил беременную женщину, которая плакала, гладя живот. Стивен был очень уставшим и уже было пора кормить близнецов, но он все же сел рядом с женщиной и узнал, что же случилось. Так он познакомился с Энн, которая должна была отдать ребенка в приют после того, как родит, ведь одна она бы не справилась со всеми обязанностями, которые должны были свалиться на нее уже через два месяца. Тогда она было учителем в обычной государственной школе, а родителей у нее не было. Посреди рассказа Энн один из близнецов заплакал, а за ним заплакал и второй. Стивен взял одного на руки и стал укачивать, но второй тоже продолжал плакать, поэтому его взяла Энн, за пару минут успокоив малыша. Стив тогда смотрел на нее и видел в ней прекрасную мать как для ее ребенка, которого она не хотела отдавать, так и для своих сыновей, которым была уготовлена участь расти без матери. Через пару дней они подали заявление в загс, а потом и расписались, ибо Стив хотел, чтобы Тристан родился и был записан под его фамилией официально. Вот так все и началось. Но теперь Стивен собирался развестись с Энн. Не потому что он был зол на нее за то, что она была с Ричардом, нет. Она ведь и сама все эти годы жила в неведении того, что происходило на самом деле. Стив просто понимал, что как раньше уже быть не могло, и он не видел будущего с женщиной, которую он теперь совсем не знал. Поэтому он собирался подать на развод, как только его выпишут из больницы. Из-за того, что Стивен оказался жив, брак Ричарда и Энн не был действителен, но ее все равно допрашивали, ведь она жила с Хиллом уже несколько лет и могла знать, куда он уехал. Но Энн, как и сказал Ричард, ничего не знала о деятельности своего мужа. Ее было жалко, ведь она думала, что после всех кошмаров, что случились с ее семьей, ей дали еще один шанс жить счастливо с любимым мужчиной, но только вот в этот раз все оказалось в разы хуже. Гарри, правда, жалел Энн. Она ведь не знала, что творилось в жизнях людей, которые были ей дороги. В итоге, муж бросил ее и исчез, сына собирались посадить, а у нее даже не было денег на нормального адвоката, который, естественно, не смог бы вытащить его из тюрьмы, но, возможно, каким-нибудь чудесным образом смог бы смягчить приговор, выставив Тристана как жертву промыслов Ричарда. А теперь Энн придется разбираться с разводом, ведь и Стив не хотел больше иметь с ней ничего общего. На третий день Стайлсу сообщили, что приходила его мать, но ее не пустили и Гарри успокоился. Он не хотел ее видеть. Ему казалось странным видеть маму, которая не была его мамой, но при этом он помнил тысячи раз, когда называл ее так и ему наверняка захотелось бы сделать это снова, но он бы не смог, после всего, что произошло с их семьей. Наверное, Энн хотела попросить прощения за себя и за своего сына, но Гарри не нужны были ее извинения. Она ведь не была виновата перед ним. Она была им с Эдом хорошей матерью и Гарри был благодарен ей за счастливое детство, которое она им обеспечила, но он уже не был ребенком и давно не был счастлив. Он больше не хотел иметь что-то общее с этой женщиной. Прошлое в прошлом, как говорится. Все эти дни Гарри вообще старался не думать о прошлом. Ему больше нравилось думать о будущем, которое было совсем близко, за окном больничной палаты. Ему нужно было спуститься вниз по лестнице и повернуть направо, чтобы выйти в это самое будущее. Он не знал, каким оно будет, счастливым или нет, но он точно знал, что все будет хорошо, если с ним будут близкие люди. И вот, наконец, их пустили к нему. - Ты как? В порядке? Все еще болит? Какие лекарства они тебе давали? У тебя от них голова не кружится? – Найл подлетел к Гарри, который стоял у окна, уже поджидая друзей, чью машину он видел на парковке. - Со мной все хорошо, - улыбнулся Стайлс, когда Найл притянул его в объятия. Кажется, он переживал больше всех. Он рад был видеть друзей, брата, за которых он переживал, ведь их могли таскать по допросам, чего Гарри не хотел. Он собирался сам со всем разобраться. Возможно, пришлось бы снова просить помощи у Лиама, но, ему казалось, что тот и так уже вплотную занимался этим делом, готовый пойти на повышение за раскрытие такого грандиозного дела. Возможно, он не засадил Ричарда за решетку, потому что тот сбежал, но теперь у него на руках были все основания это сделать и, когда Пейн найдет его, то сможет сделать это без каких-либо преград. Гарри был горд и рад за Лиама. - Ты у нас звезда, - усмехнулся Лиам, тоже обнимая Гарри. – Там столько репортеров снаружи. Мы еле пробились. Я думал, они разорвут Луи. Гарри посмотрел на Томлинсона, который все еще стоял у двери, будто готов был в любую минуту сбежать, из-за чего Стайлс сразу понял, что что-то не так. Он была уверен, что Томмо больше не злится на него, что он отошел и теперь снова станет собой, обнимет его и, возможно, даже поцелует при всех, так вот неожиданно шокируя друзей, но все было не так, как Гарри себе представлял. Луи был словно сам не свой. Его расфокусированный взгляд делал его запутавшимся, несобранным. Словно он не понимал, что происходит, что ему делать, как себя вести. Его немногочисленные движения казались скованными, как будто он чувствовал себя некомфортно. Он стоял, смотря на стену за спиной Стайлса, а его растерянное выражение лица казалось Гарри незнакомым. Луи был не похож на себя. Еще никогда Стайлс не видел его таким. В Томмо словно боролись желание подойти, что-нибудь сказать и неуверенность в том, уместно ли это будет. Он выглядел так, словно решал ужасно сложную задачу, которую не могли решить самые великие умы поколения. Гарри пугало то, каким стал Томлинсон, но больше всего его пугала причина, по которой он таким стал. Стайлс уже было дернулся в его сторону, но Эдвард обнял брата, тем самым останавливая. - Почему? – задал вопрос Гарри, обращаясь к Лиаму, который, казалось, уже забыл, о чем говорил. – Почему они хотели разорвать Луи? - После того фото, где вы разговариваете на фоне завода, его повсюду пытаются поймать журналисты, - объяснил Лиам, который тоже посмотрел на Томмо, которого словно не было в палате. – Хотят узнать у него все в подробностях. - Мне очень жаль, - теперь Гарри обращался к Луи, который, наконец, перевел взгляд на него и кивнул, отмахнувшись. Это, правда, была ерунда по сравнению с тем, что он узнал на днях. Пустяк, по сравнению с тем, что он сделал. Парни - все, кроме Луи - проболтали еще несколько часов, рассказывая Гарри, что происходило в жизни за пределами больничной палаты, а Гарри рассказал парням то, что узнал от отца. Когда настало время уходить, парни вышли, еще раз крепко, но так, чтобы не задеть рану, обняли Стайлса, который сказал им, что совсем скоро его выпишут. Остался только Луи. Гарри все еще стоял у окна, а Томмо у двери, но сейчас в палате не было никого, кроме них. Они могли подойти друг к другу, сказать все, что хотели уже давно, сказать так много; могли не говорить ничего, а сразу действовать, целуя чужие губы так, чтобы они начали болеть, кусая их, а потом зализывая ранки, из которых бы потекла кровь, делая поцелуй похожим по вкусу на их первый, совсем недавний поцелуй, могли обнять друг друга, скользя руками по всему телу, доказывая самим себе, что они в порядке, что они живы и могут прикоснуться друг к другу. Но они, молча и не шевелясь, стояли друг напротив друга и смотрели друг другу в глаза. Потому что это все, что они могли на тот момент. Гарри чувствовал себя хорошо, правильно, находясь с Томлинсоном наедине, но в то же время он чувствовал себя некомфортно, странно, не имея с ним телесного контакта так долго. Стайлс знал, что все изменится, что это дело изменит его, изменит людей, которые были связаны с ним, но он не хотел, чтобы все, что они построили, пошло крахом. Он знал, видел, что с Томмо что-то не так и понимал, что это не злость и не обида. Это было что-то другое, что-то, что Луи опять придумал себе, накручивая и понапрасну переживая. Гарри хотел бы спросить, что не так, исправить все, развеять все сомнения Луи, но он боялся спросить, ведь Томлинсон мог уйти, чтобы не отвечать, а Стайлс не хотел этого. Поэтому он молчал. Луи стоял и смотрел на Гарри, которого обрамлял свет из окна, перед которым он стоял. Стайлс выглядел как нечто небесное, но Томмо не хотел об этом думать, ведь это значило бы, что Гарри не реален, что он мертв и стал ангелом, спускаясь к нему, чтобы помучить его, напоминая обо всем, что он потерял. Томлинсон хотел кричать и плакать, хотел сказать хоть что-то, хотя бы банальное «привет», чтобы Гарри знал, что ему не все равно. Но он просто ушел, так и оставив Гарри одного, в пустой палате, с тлеющей раной в сердце. ~*~ Первые дни Томмо было ужасно непривычно. Гарри был в больнице, Найл переехал обратно к себе в квартиру и забрал Эдварда, Лиам теперь постоянно работал, собирая нужные доказательства для суда, поэтому дом стал непривычно пустым. Странно было вспомнить то, что было год назад, когда Луи жил в это доме совершенно один и не чувствовал никакого дискомфорта, наслаждаясь свободой и независимостью. Томмо был рад, что ему не нужно было делить дом с кем-то, что отец работал в другом городе и Луи мог жить один, словно он настолько крут, что мог позволить себе это. Теперь ему было не по себе в абсолютно пустом доме. Томлинсон не жалел, что все наконец закончилось, но ему не хватало друзей рядом, их посиделок в гостиной. Когда все закончилось, он остался совсем один. Луи много думал о Гарри. Точнее, только о нем он и думал. О том, как он там, хорошо ли с ним обращаются врачи и медсестры, дали ли ему отдельную палату. Томмо переживал даже о том, что Стайлсу могут прислать цветы, на которые у него аллергия, и он будет постоянно чихать, из-за чего будет болеть рана. Но Томмо совершенно не хотел видеть его. Говорят, что одних трагедии сближают, а других отталкивают друг от друга. Луи задавался вопросом: неужели они будут вторым вариантом? Они ведь столько прошли, было бы глупо все разрушать. И Луи не хотел уходить, не хотел прощаться со Стайлсом. Нет, совсем нет. Но ему было до чертиков страшно. За себя он давно перестал бояться, где-то между пониманием, что он любит Гарри и понимание того, что он готов отдать собственную жизнь, если бы это сохранило жизнь Стайлсу. Он перестал ценить собственную жизнь, трястись по каждому поводу и переживать, потому что теперь у него был кто-то, кто был гораздо ценнее, хоть и не понимал этого. Именно Гарри помог Луи понять, что жизнь нам дана лишь одна, что нельзя всю ее потратить на страхи и сомнения. Стайлс помог ему понять, что значит любить кого-то настолько сильно, что сердце колотится и в то же время останавливается, готовое разорваться на сотни кусочков; что значит дорожить кем-то так, что не видеть ничего перед глазами, кроме воображаемого сигнала «Спасти!». Но после всего, что произошло, появилось кое-что, чего Луи боялся так, как никогда ничего не боялся. Томлинсон боялся потерять того, кого даже не мечтал найти. Это был самый ужасный страх. Парализующий, пробирающийся под кожу острыми, царапающими когтями, выворачивающий душу наизнанку страх. Страх, которому ничего не стоит выпотрошить человека, вытаскивая наружу все его потаенные мечты, желания, надежды и уничтожить их, разорваться и изувечить. Этот страх разрывает на части, обнажает душу и превращает в другого человека. Именно так Томмо боялся потерять Гарри. Если бы Луи потерял Гарри на том заводе, то все бы рухнуло. Томмо понимал это, потому что, представляя такой исход, он чувствовал себя потерянным маленьким мальчиком, которого забыли в гипермаркете между полок с жизненными путями, до которых он не мог достать, ведь ему нужен был кто-то, кто помог бы ему, но этот кто-то покинул этот мир, оставляя Луи совсем одного под возвышающимися над ним жизненными дорогами, по которым он уже не хотел идти. Все месяцы, которые они прожили бок о бок, все их маленькие и побольше моменты, все их шутки и тайны, открытые только друг другу, все ночи без сна и утра под теплыми пледами, все их объятия, ссоры, выпитые на кухне чашки чая, завораживающие рассветы. Рухнуло бы все. Томмо представлял, как бы сильно ненавидел себя хотя бы за то, что не сказал все, что должен был. Не сказал, как любил. Не сказал, как ценил. Не сказал, как сильно восхищался. Боже, да он столько всего должен был сказать Гарри, что мысли разбегались в разные углы, издеваясь над своим хозяином, как канарейки, порхающие с ветки на ветку, поющие о том, что Луи не успел сделать и сказать так много, что теперь это все разорвет его на части, как слишком большое количество воздуха разрывает шарик. И от мысли, что Томмо мог не успеть все это сказать, его пробирала дрожь. Разве смог бы он себя простить, если бы Гарри умер? Разве смог бы он спокойно спать, не думая каждую ночь о том, что мог бы это предотвратить? Что мог догадаться о плане Гарри, что мог остановить его и тогда он остался бы в живых. Но Стайлса бы не было, а воспоминания о нем, как туман, рассеивались бы с каждым днем, оставляя только тяжелую, горячую боль в груди Томмо. Но Гарри был жив. Луи все еще мог исправить, рассказать ему о своих чувствах, сделать так, как должен был. Но он боялся. Боялся потерять Гарри. Боялся, что однажды снова наступит момент, когда Стайлс будет в опасности и в этот раз уже ничего не обойдется, Луи не сможет помочь, никто не сможет помочь и Гарри погибнет. Томлинсон понимал, что нужно быть с Гарри, оберегать его от опасностей и стараться сделать так, чтобы эти самые опасности не подбирались к их дому, но не мог. Он должен был бежать в больницу, забирать Стайлса и увозить домой, чтобы запереть там и никуда никогда не пускать, опекая и заботясь о нем, чтобы он не попал в беду. Но Томмо боялся, что, что бы он ни делал, рано или поздно это случится. Боялся, что это неизбежно и когда-нибудь он потеряет Гарри, а справиться с этим не сможет и превратится в овощ, который будет говорить лишь одно слово: «Гарри» и все вокруг будут думать, что он повторяет собственное имя, и начнут его так называть, даже не зная, что это не его имя, а имя его второй половинки, его любви, потеряв которую, он перестал быть человеком. Томмо боялся что-то начинать, потому что не хотел это потерять. Как бы странно это не звучало. ~*~ Марк приехал сразу, как только увидел в новостях своего сына. Он приехал и устроил Луи лекцию о безопасности, недоумевая, как он мог впустить в дом посторонних людей, да еще и разыскиваемых, как он мог ввязаться в это импровизированное расследование и как он мог рисковать своей жизнью. Но когда отеческий долг был выполнен, Марк обнял сына, долго не отпуская, давая волю эмоциям, ведь он ужасно переживал за Томмо. Марк остался с Луи на время, чтобы поставить охрану у дома и нанять такого ненавистного Томмо телохранителя, который не давал журналистам добраться до Луи. Он видел, что с сыном что-то не так, но не знал, что происходит, ведь тот ничего ему не рассказывал. До тех пор, как Луи не сорвался. Тогда Томмо, весь в слезах, пришел к отцу посреди ночи и лег на край кровати, свернувшись в клубочек, как он делал, когда был еще маленьким мальчиком. Он рассказал обо всем. Рассказал отцу, как все началось, как развивалось и как закончилось, умолчав о своих чувствах к одному из близнецов. Луи дал себя волю и выпустил все накопившиеся страхи, переживания, все напряжение, которое не покидало его тело до того дня. И Марк сидел на кровати, гладил сына по волосам и ужасался всему, что пережил его мальчик, пока он только и делал, что сидел в конференц-залах, обсуждая постройку очередного здания совсем в другом городе. А когда Марк спросил, что подтолкнуло Луи рассказать ему обо всем, то Томмо зарыдал еще сильнее, зарываясь лицом в матрас и ответил отцу, от чего Марк потерял дар речи. Тем вечером Томмо услышал в новостях, что на старой пристани найден труп. Лиам соврал ему. Луи все же убил человека. И это стало последней каплей для Томмо. Он держался, как мог, но всего было слишком много, все чувства словно обострились, а нервы стали в тысячи раз чувствительнее, поэтому боль была не просто покалыванием, а ощущением, словно его заживо съедает чувство вины, откусывая и проглатывая его плоть кусок за куском, ничего не оставляя. Томмо просто сдался, превращаясь в мальчишку, которого обижают в школе, вываливая на отца свои переживания, потому что самому было уже слишком тяжело от этого груза. Тем вечером Марк понял, насколько сильным стал его сын, пусть он и рыдал в тот момент на его коленях. Но это не делало его слабым. Скорее показывало, что, несмотря на все, что прошел Луи, он не стал бесчувственным роботом. Марк гордился своим сыном. ~*~ А потом позвонил Найл и сказал, что к Гарри могут приходить посетители, поэтому все они пойдут к нему на следующий день. Луи хотел отказаться, хотел закутаться в одеяло с головой и лежать там долго, пока не научится видеть в темноте и жить без воздуха, но ответил лишь безэмоциональное: «Отлично», понимая, что прятаться от всего мира – не выход. Он рад был увидеть Гарри, даже если по нему трудно было сказать. Да, было неприятно проходить через папарацци, которые задавали ему бесцеремонные и наглые вопросы, но это того стоило. Стайлсу уже можно было вставать с кровати, он уже не был смертельно белым и улыбался, отчего хотелось улыбаться Томмо. Только он забыл, как это делается сразу после того, как убил человека и паниковал из-за пропажи Гарри. А когда все ушли, Луи, почему-то, остался. Томмо не знал, почему и зачем он остался, но не мог сдвинуться с места. Он не мог подойти к Гарри, но не мог и уйти. Наверное, потому что не знал, что ему выбрать. Луи чувствовал, что его тянет к Гарри, знал, что должен сделать хоть что-то, чтобы показать, как он рад, что с Гарри все хорошо, но не стал ничего делать, думая, что Стайлс и так все прекрасно понимает. Томмо было очень жаль, он хотел извиниться за то, что устроил у завода, за то, что теперь не может даже слово ему сказать, но ведь ничего из этого не имело бы значения. Томлинсон стоял и смотрел на Гарри. На живого, дышащего Гарри, который стоял прямо перед ним и смотрел так, словно чего-то ждал от него. Но Томмо ничего не мог ему дать. Он мог только беспомощно смотреть в ответ и думать о том, как же он боится за этого человека, что слишком самоотвержен и не терпит несправедливость. Луи не смог бы это изменить, да и не хотел, ведь это прекрасные качества, которые присущи не каждому человеку. Только вот эти качества могли отнять у него Гарри, а Томмо не хотел этого. И он ушел, чувствуя себя виноватой, разбитой щепкой на просторах вселенной, которая ничего не сможет изменить, как бы ни пыталась. И уж тем более Луи не сможет уберечь Гарри от всех опасностей, которые подстерегают на каждом шагу. ~*~ - Это из-за этого парня? Марк сел на диван рядом с сыном, который неотрывно смотрел на экран телевизора, по которому показывали репортаж о том, как «герой Гарри Стайлс нашел пропавших без вести людей». Старший Томлинсон видел, каким отстраненным был его сын и сначала он думал, что это из-за осознания того, что он убил человека, но потом, когда Луи вернулся из больницы и заперся у себя в комнате на три дня, Марк понял, что все не так, как он полагал. Нет, он знал сына и понимал, что тот не забыл и, скорее всего, никогда не забудет того, что сделал, но он также знал, что его сын всегда ставил на первое место близких людей, переживая о них гораздо больше, чем о самом себе. Поэтому, после нескольких дней наблюдения за Томмо, Марк сдался, решая хоть сейчас быть ему таким отцом, каким должен был быть всегда. - Что? – Луи вздрогнул, услышав голос отца и, словно очнувшись, повернулся к нему лицом. – Прости, я увлекся. - Ты из-за этого парня ты теперь сам не свой? – Марк указал на экран телевизора, показывающего Гарри в окне больничной палаты. Луи покосился на экран, чуть повернув голову влево и, что-то решив у себя в голове, выдохнул, ответив: - Это не то, что… - Луи устало потер переносицу, прикрывая глаза. - Это не то, что я думаю? – спросил Марк, слегка хмыкая. Он отдал сыну кружку с чаем, который сделал так, как делал, когда Томмо болел и не хотел ни есть, ни пить. Можно было сказать, что нынешнее состояние Луи было похоже на болезнь. – А что я думаю, Луи? И что должен? Не знаю, почему ты не хочешь рассказать мне об этом. Но не ври хотя бы себе. - Ты не знаешь, о чем говоришь, – Луи поставил кружку, не сделав и глотка, и собирался уйти, чтобы не развивать этот довольно болезненный, как Томмо подозревал, разговор, но Марк остановил его, взяв за руку и усадив обратно на диван. - Думаешь, я не знаю, какого это – бояться потерять близкого человека? Я потерял твою мать, – старший Томлинсон говорил спокойно, но уверено, чтобы сын понял его и доверился. Марк поставил свою кружку рядом с кружкой сына. Луи посмотрел на него, темными глазами словно спрашивая что-то и Марк продолжил. – Но тебе повезло, он все еще жив. И да, возможно, это не последний раз, когда ты будешь бояться за него, ведь это жизнь, и каждый день происходят различные катастрофы. Но сейчас, пока ты можешь быть с ним, не теряй времени, - Марк вспомнил, как много лет назад сидел под дверью операционной, слушая, как его жена кричит, кричит и кричит, а потом все стихает на несколько секунд, и он слышит новый, совершенной другой, детский крик. Крик человека, еще совсем маленького, но уже готового к жизни в этом ужасном мире. – А когда снова придет опасность, молись, чтобы и в этот раз он остался с тобой. Потому что нам только кажется, что впереди еще столько времени, отведенного нам, что мы еще столько сможешь постичь, узнать, прожить, а потом все вдруг заканчивается, и мы остаемся совсем одни. Луи посмотрел на свои руки, которые дрожали, потом снова посмотрел на экран телевизора, где теперь шел репортаж о бразильском фестивале, а затем перевел взгляд на отца, который все еще смотрел на него. Томмо знал, что отец был прав, он сам все это понимал. Но ему нужно было это услышать, чтобы прийти в себя. - Когда мы виделись на Рождество, ты сказал, что у тебя есть дело, которое важнее всего, - продолжил Марк, припоминая тот разговор. – Ты ведь имел в виду Гарри, так? Ты ведь все это ради него делал? – Марку показалось, что он вернулся в прошлое, когда он часто поражал сына такими вот заявлениями, выдавая факты, которые, Томмо думал, он не знал, потому что сейчас Луи смотрел на него так же пораженно, как и много лет назад. – Что ты так на меня смотришь? Думаешь, я совсем старый дурак, который не может сложить два и два? - И что ты хочешь от меня? – просил Луи, понимая, что все эти слова – ничто, если они не перерастут в действия. – Мне что, прямо сейчас бросить все и бежать к нему в больницу и слезно признаваться в любви? - Я не могу сказать тебе, что делать, Луи, - ответил Марк, вставая с дивана и выключая телевизор. – Ты должен сам решить. Но я не просто так напомнил тебе про тот разговор. Подумай, до сих пор ли Гарри стоит всего. Если твоим ответом будет «да», то ты, я думаю, сам поймешь, что должен сделать. Марк пошел спать, а Томмо еще долго сидел в гостиной, в конце концом приняв единственное верное решение. ~*~ - Это теперь твоя фишка – сбегать из больниц? – Луи смотрел в спину Гарри, который дернулся, услышав голос, но поняв, кому он принадлежит, расслабился. Следующим утром после разговора с отцом, Томлинсон поехал в больницу. Слезно признаваться в любви он не собирался, но вот поговорить с Гарри очень хотел. Им нужно было поговорить о том, что сделал Гарри и Томмо уже приготовил список правил, которые тому нужно было бы выполнять, главным пунктом которого было: «Не рисковать своей жизнью». Луи ехал в такси, надеясь, что журналисты перестали караулить Гарри около входа, ведь было ясно, что им не дали бы добраться до него. Томмо не хотел сталкиваться с репортерами, что точно испортили бы ему настроение своими некорректными вопросами, ведь он не хотел встречаться с Гарри, когда внутри него бурлило бы желание убить несколько десятков человек, которые еще и оскорбляли бы его, если бы он не отвечал на их вопросы. Но, видимо, спустя две недели, журналисты поняли, насколько это бессмысленное занятие – караулить Гарри под дверьми больницы, а возможно, они нашли новую сенсационную новость, потому что, когда такси остановилось у центрального входа в больницу, журналистов там не было. Но Гарри тоже в больнице не оказалось. Луи не знал, интуиция это или еще что-то. Возможно, после всего случившегося он научился мыслить как Гарри, понимать все его поступки. Не важно, что помогло Томлинсону найти Гарри, ведь главное, что он сумел это сделать. Томмо нашел его на кладбище. Гарри стоял перед могилой своего живого отца, засунув руки в карманы потрепанной куртки. Снега почти не было. Была лишь мерзлая, серая земля. Ветки хрустели под ногами Луи, когда он подходил к могиле Стивена, передергивая плечами из-за странных ощущений, нахлынувших на него. Томмо остановился в паре метре от Гарри, не зная, можно ли ему подойти ближе, ведь, возможно, Стайлс больше и не хотел, чтобы он приближался к нему. Луи надеялся, что это не так, ведь холодный ветер пробирался под воротник куртки, а объятия Гарри наверняка согрели бы его. - Я не сбегал, - ответил Гарри, все еще не поворачиваясь. – Просто вышел прогуляться. - Ага, - закатил глаза Луи, хоть Стайлс и не мог этого видеть. – На другой конец города. И как тебе прогулка? Луи делал так, когда был подростком и взрослые люди начинали с ним серьезные разговоры. Он переводил все в шутку, не скупился на сарказм, делал все возможное, чтобы показать им, что его совсем не волнуют эти серьезные разговоры, обязательства и правила, когда на самом деле он боялся всего этого, уже чувствуя груз ответственности, которая должна была свалиться на него в скоро времени. Вот и сейчас Томмо делал вид, что он все тот же веселый парень, в глубине души зная, что, может, не сейчас, но потом, им со Стайлсом предстоит серьезный разговор. Томмо чувствовал себя вымотанным всеми последними событиями, последним годом своей жизни, словно все произошедшее вывернуло его наизнанку. Он знал, что под его глазами синие круги, что его губы искусаны и обветрены; знал, что выглядит больным даже больше, чем Стайлс, прошедший путь намного больше его самого. Но стоя на том кладбище, видя перед собой живого Гарри, Луи чувствовал, что ради него он мог бы пройти все дороги этой жизни. Гарри, наконец, повернулся к Томлинсону, смотря прямо на него. На Стайлсе были джинсы, в которых он проходил почти год, те самые, которые дал ему Найл перед тем, как они с Эдвардом сбежали, больничная серо-голубая футболка и куртка, в которой все еще виднелась маленькая дырка от пули. Стайлс смотрел прямо на Луи, который стучал зубами от холода и ледяного ветра, от пронзительного взгляда и от желания обнять его. Но он стоял, боясь подойти и снова сделать что-нибудь не так. Тогда Гарри подошел сам. Он сделал всего пару шагов вперед, но этого хватило Луи, чтобы успокоиться и понять, что все еще не потеряно. - Ты все еще злишься? – Стайлс знал, что это не так, но он должен был спросить. - Спроси как-нибудь в другой раз, - усмехнулся Луи, всем своим видом показывая, что это «нет». Гарри слегка улыбнулся, сделав еще шаг вперед, все еще держа руки в карманах. Луи подумал, что они сейчас, наверняка, теплые и вполне могли бы согреть его замерзшие щеки, пока губы Гарри целовали бы его, грея своим дыханием. Томмо не понимал до этого момента, как же сильно ему не хватало Стайлса. Он поднял голову, отрывая взгляд от полоски кожи между правым рукавом и карманом, когда Гарри сделал еще один шаг вперед. - Ты ведь понимаешь, что я сделал это, потому… - серьезно начал Стайлс, желая еще раз все объяснить, чтобы точно не осталось никаких недомолвок. Он не хотел, чтобы что-то стояло между ним и Луи. - Я все понимаю, Гарри, - прервал Луи Стайлса, не боясь смотреть ему в глаза. – И самое ужасное, что я понимаю, что поступил бы так же, будь я на твоем месте, - хмыкнул Томмо, совершенно не представляя себя в роли героя. Но он бы, правда, тоже рискнул, если бы смог уберечь родных ему людей. Теперь уже Луи сделал шаг вперед, останавливаясь в всего лишь в одном шаге от Гарри, который смотрел на него таким открытым, чистым и нежным взглядом, от которого Луи готов был прямо там упасть на колени и рыдать, выкладывая на замерзшую землю все свои переживания. – Но я так сильно испугался за тебя. Кажется, последний шаг они сделали одновременно, рухнув в объятия друг друга, снова держа друг друга на плаву и не давая утонуть в эмоциях, которым не должно было быть место в их сердцах. Луи, возможно, плакал, но он не контролировал это, поэтому не готов был признать это, а Гарри целовал его в висок, гладя по спине, пока Томмо все сильнее сжимал кольцо из собственных рук вокруг его тела, стараясь не травмировать рану. Обоим стало легче. Эти дни, в которые каждый из них приходил в себя, казались пустыми, глупыми, не имеющими никакого значения, но теперь они оба понимали, что им нужно было разобраться в себе, нужно было прийти к решению, которое, в то морозное утром на кладбище, стало единогласным. Когда они оба успокоились - Луи согрелся, а Гарри выровнял дыхание, зарывшись холодным носом в волосы Томлинсона -, Стайлс слегка отстранился, смотря на могилу отца. - Нужно убрать это, - сказало он вслух, и Томмо тоже перевел взгляд на могилу, перекладывая голову на правое плечо Гарри. Луи посмотрел на надгробную надпись, на «любимый муж и отец» и захотел приписать туда «который жив». Он не знал, почему Гарри пришел туда именно сейчас, но, вспомнив кое-что, поднял голову и посмотрел на Гарри. - Ты уже видел ее могилу? – Томлинсон говорил о матери Гарри, и он знал, что Стайлс понимает, о ком он говорит, поэтому не стал уточнять. - Нет, - Гарри отрицательно покачал головой, из-за чего мелкий кудряшки упали ему на лоб, но он не стал убирать их, не желая отрывать хотя бы одну из рук от тела Луи. – Не думаю, что готов увидеть ее. Возможно, когда-нибудь. Но не сейчас, - Стайлс улыбнулся, целуя центр ладони Томлинсона, которую тот положил ему на щеку. Такая ужасно холодная, но Гарри не отстранился, потому, что в тот момент она казалась ему горячее лавы. – У меня кое-что есть для тебя, - Гарри пришлось отстраниться, чтобы отыскать что-то во внутреннем кармане куртки. – Вот. Луи взял в руки то, что протянул ему Гарри, хмурясь. - Билет до Лос-Анджелеса? – мрачно спросил Томмо, переводя взгляд с билета в своих руках на Гарри. – Ты хочешь, чтобы я уехал? - Та фирма в Калифорнии, помнишь? Ты не поехал туда из-за меня, - Гарри смотрел на Луи виноватым взглядом, прикусывая губу. – Теперь ты можешь сделать это. - Я не хочу, - отмахнулся Луи, протягивая билет обратно. – Я никуда не поеду без тебя. Я не смогу оставить тебя. Ты что, не понимаешь, что теперь я никогда не смогу оставить тебя? После случившегося, я не смогу нормально спать, если тебя не будет рядом или я не буду знать, где ты. Ты хоть понимаешь, что теперь ты никогда от меня не отвяжешься? Да я просто не смогу уехать, оставив тебя тут одного. А что, если снова что-нибудь случится? Что, если вернется Ричард и захочет отмстить? Что, если тебя захотят вернуть в «Северолс»? Что, если хоть кто-нибудь захочет причинить тебе вред, а я снова буду слишком далеко, чтобы что-то сделать? – тараторил Томмо, безостановочно мотая головой в разные стороны, цепляясь пальцами за куртку Гарри. – Я люблю тебя, как ты не понимаешь? Я не смогу снова оставить тебя… - Что ты сказал? – расплывшись в улыбке, спросил Гарри. Не то, чтобы все это время Гарри не знал этого, ведь они с Луи были довольно очевидными. Просто впервые за все время кто-либо из них произнес эти слова вслух, делая чувства чем-то материальным, еще более существенным, полностью открывая другому свою душу со всеми ее извилистыми достоинствами и недостатками. До этого Гарри даже не задумывался, как странно для него это было. Сидя в палате «Северолса» он уже думал, что никогда не сможет полюбить или довериться кому-либо, что уж говорить о том, что он был абсолютно уверен в том, что никто не полюбит его. Но теперь Луи говорил, что любит и Гарри чувствовал, что это правда, от чего прошлые страхи превращались в прах. Если честно, то слова Луи, его любовь, уничтожили все его прошлое. Не только годы в клинике, но и лживое счастливое детство, которое теперь казалось лишь проработанной постановкой. И Гарри готов был оставить воспоминания позади, освобождая место для будущих событий, который со времени станут новыми воспоминаниями. Их с Луи воспоминаниями. Томлинсон лишь усмехнулся, понимая, что сказал эти слова впервые, хотя ощущения были такие, словно он говорил это уже тысячу раз. Наверное, потому что он никогда не пытался скрывать свои чувства от Гарри, видя ответное отношение к себе со стороны Стайлса. Ему даже в голову не приходило, что его чувства могут быть чем-то неправильным, неуместным, ведь все казалось логичным. Да, вначале они не особо ладили, ведь Томмо считал близнецом угрозой, но со временем он понял, что этих парней и так слишком долго обвиняли, не давая им даже шанса оправдаться. Когда Луи сделал шаг навстречу Гарри, предлагая ему узнать друг друга, он даже не думал, что все обернется так, как было теперь. Он не думал, что узнает столько подробностей, столько мелочей о Гарри, не думал, что тот станет ему другом, и уж точно не думал, что влюбится в Стайлса, который влюбится в него. Но Луи был рад, что все так вышло, ведь произошедшее изменило его, показало истинную ценность дружбы, семьи и любви. - Я люблю тебя, - сказал Томмо как что-то очевидное, закатив глаза, чтобы не смотреть влюбленным взглядом на Гарри. – И я никуда не поеду без тебя. - Я тоже тебя люблю, - Стайлс улыбнулся широко и ярко, как не улыбался уже давно, понимая, что счастье было совсем рядом, оно ждало своего часа, момента истины, чтобы выйти и обрушиться на них с Томмо. - У меня есть свой билет, Луи, - Гарри снова спрятал руку под курткой и достал один билет, отличающийся от билета Томмо лишь тем, что на нем не было даты. – Я приеду, как только закончится расследование и как только я пойму, что отец снова встал на ноги. В прямом и переносном смысле. - Вдруг тебя что-нибудь остановит, - слова Гарри никак не утешили Луи, который все равно не был согласен оставлять Стайлса. – Я лучше останусь и помогу тебе. - Я знаю, что ты не хочешь оставлять меня. Но все уже закончилось, Луи. Я буду в порядке, - мягко сжимая ладони Томлинсона в своих, говорил Гарри. - Ты сделал все, что мог, чтобы помочь мне найти отца, и мы сделали это. Теперь дай мне позаботиться о тебе. Все будет хорошо, - Стайлс обхватил ладонями лицо Луи, своим лбом упираясь в лоб Томмо. – Я уже написал заявление на прием в вечернюю школу, рядом с квартирой, которую снял для нас. Она небольшая, но думаю, тебе понравится. Там окна в пол в спальне, представляешь? Я уже выбрал университет, в который буду поступать, когда сдам экзамены, нашел поблизости с квартирой магазинчик, в котором мог бы работать. Я приеду к тебе, обещаю, - Гарри улыбался, рассказывая Луи о своих планах. Было что-то ужасно приятное в том, чтобы строить будущее с Томмо. Стайлс уже мог представить себе, как они обустроят квартирку, как заведут собаку или даже двух, как будут ходить на прогулки в парк, который, судя по карте, был в двух кварталах от их квартиры. Он представлял, как Луи, уставший, но счастливый, будет приходит домой и падать на диван рядом с ним, сметая в сторону учебники Гарри, чтобы поцеловать его, ведь он мечтал об этом весь день. Стайлс представлял, как они будут ходить на пляж и его, такого везучего, точно укусит медуза, а Луи начнет бегать вокруг него и вызовет скорую, отказываясь пописать на его ногу, из-за чего Гарри бы смеялся между стонами боли, пока шел бы к их старенькой, купленной на деньги, которые они копили год, машине. Гарри представлял будущее с Томмо и понимал, что готов, абсолютно готов ко всему, что их ждет. - Я соглашусь, только если ты пообещаешь, что больше никогда не сбежишь от меня, - сказал Томмо в шею Гарри, грея ее своим дыханием. - Ты что, хочешь, чтобы я провел с тобой всю жизнь? – со смехом спросил Стайлс, целуя Луи в макушку. - Ага, - просто ответил Томмо, кивая, носом задевая кожу Стайлса. – А если ты веришь в реинкарнацию, то и все последующие жизни тоже. - Обещаю, что буду с тобой, даже если в следующей жизни буду бабочкой, - усмехнулся Гарри, пытаясь остановить Луи, который вырвался из его объятий. - Если ты так к этому относишься, то… - Я шучу, - Гарри снова притянул Луи к себе, ведь так было гораздо комфортнее и теплее. – Я обещаю, что никогда не сбегу от тебя, никогда не брошу и не позволю тебе потерять меня, слышишь? Я буду рядом столько, сколько ты попросишь. Обещаю, что буду осторожнее, и не буду вмешиваться в неприятности. Я не хочу оставлять тебя, понимаешь? - Только попробуй нарушить обещание, Стайлс, - грозно сказал Луи, делая шаг назад, чтобы не казаться смешным, угрожая Гарри, будучи в его объятиях. – Клянусь, я привяжу тебя к батарее. Гарри лишь рассмеялся в ответ, наклоняясь, чтобы поцеловать Томмо, улыбаясь в поцелуй и дразня чужие губы легкими укусами. Луи сдался, фыркая перед тем, как забраться холодными ладонями под расстегнутую куртку Гарри, комкая в руках ткань его футболки, словно Стайлс мог куда-то деться посреди поцелуя. Стайлс целовал Луи, а тот целовал в ответ, понимая, что это их первый нормальный поцелуй. Поцелуй без слез, без крови на губах, без страха, без боли, без риска. Поцелуй, который наполнен лишь любовью и счастьем, которое шипело внутри них, как только что открытое шампанское в честь их свободы, их будущего, их любви. Гарри целовал Томмо, за шею притягивая его ближе, не отпуская ни на дюйм, давая клятву, обещание, что всегда будет рядом, прихватывая губами нижнюю губу Томмо прежде чем провести носом по его скуле. Луи целовал Гарри, соглашаясь на все, что приготовил Стайлс, принимая их будущее таким, каким оно должно быть, целуя везде, где только мог, дыша через раз и полностью отдаваясь моменту. Это было страшно - заглядывать в будущее. Они оба чувствовали себя мальчишками, подглядывающими сквозь замочную скважину за событиями, которые им не следовало бы знать. Но они не могли устоять и уже представляли себе свое будущее. Никто не знал, куда приведет их эта новая, открывшаяся совсем недавно, дорога, но что они могли сделать? Остаться неподвижно стоять в одной точке? Нет. Они могли лишь в очередной раз рискнуть и биться любой ценой, если беды снова нагрянут. Им еще многому придется научиться, многое придется узнать друг о друге. Им нужно будет учиться жить вместе и жить в принципе, ведь были еще так молоды. Они еще не знали, каким будет их будущее, но готовы были построить его вместе - перестроить, если потребуется -, чтобы это самое будущее было таким, каким они видели его, подглядывая в замочную скважину. Если бы это был конец счастливого фильма, то обязательно пошел бы снег. Но он не пошел. Подул холодный ветер, забирающийся под одежду, под кожу, заставляющий дрожать, но Гарри лишь ближе притянул к себе Томмо, а тот лишь крепче обнял его в ответ, стоя посреди голого, одинокого, холодного кладбища, надеясь… нет, веря в то, что теперь все будет хорошо.