Кузя

Мы неумолимо взрослели. Воспринимали происходящее, как само собой разумеющееся, каждый год сбегали из душного города, ставили подписи на соседском заборе, вставляли в часы новые батарейки и жили. Вечерами все так же слушали истории, а вот по ночам уходили гулять, завтрак с утра получался все лучше и лучше, и голова переставала болеть с похмелья, потому что бутылка Киндзмараули для взрослого организма – тьфу. Будто так и должно было быть. Вернее, будто по-другому быть и не могло. В семнадцатый май пошел снег. Крупными белыми хлопьями он ложился на букеты тюльпанов, что продавали в открытых лавках, продавщицы суетились, отряхивали цветы, закрывали их пленкой. Странное спокойствие крыло улицы, как туман. Дети сидели на подоконниках, уткнувшись носами в холодные стекла, кто-то из взрослых выходил к подъезду, кто-то, ворча, раскрывал зонт и продолжал спешить на работу, будто уже не видя разницы дождя от снега. Толстенькая продавщица в фиолетовой жилетке зябко поеживалась и ловила снежники языком. Все менялось стремительно и спокойно, по значкам тезисов. Я рассталась с Ником, он был таким хорошим, что аж скучно. Выбрала университет для поступления, оставался лишь год школы. Перестала дуться на Маркса, мы же брат и сестра, в самом деле. Помирилась с соседкой, несколько лет не разговаривали. Завела фиалку в спальне, хотя никогда не любила ухаживать за цветами. Вернулась в Дом. Дядя умер в начале июня. Все перемены показались сущим пустяком, сдулись, как сдувается спасательный круг в неподходящий момент. А море, в котором предстояло учиться плавать, вдруг стало замерзать. В доме запрещалось переводить часы назад, настоящее есть и будет лучше прошлого и будущего в куче разных, сторонних, временами непонятных аспектов. Все шесть лет я была согласна с этим, но в тот момент мне больше всего на свете хотелось перемотать время. Назад, на одиннадцать лет, на тринадцать, на пятнадцать, хоть бы на три дня, назад. Впереди стелилась пугающая темнота и неизвестность взрослой жизни. Мы сидели в гостиной, кто на столе, кто на больших цветных подушках у камина, кто на подоконнике. Впервые с нами сидела тишина. Я уже тогда поняла, что мы расходимся. Оставалось дожить последнее лето в Доме, как промотать бессмысленный диалог в компьютерной игре, чтобы начать новую часть на новой локации. На утренних собраниях смеялись, но тихо и не весело, не как раньше, по-другому, потому что смеяться не хотелось, все думали. Так много, что забывали, о чем. Доживали месяц в коматозном состоянии. Однажды утром, когда я, зевая, стояла у стола и мешала кофе, Маркс подхватил меня на руки и выкинул в распахнутое окно. - Вы чего скатились-то?! – возмутился он и выкинул Мак вслед за мной. Коварный план мести прорисовывали на обоях нашей с Мишкой комнаты, как три года назад, когда мы воевали против парней все лето. Потом Маркс вытащил нас в лес на ночь, посидеть у костра в окружении палаток. Потом раскопал сводку правил и законов, составленную в первый месяц нашего знакомства, повесил перед входом около Кукуцаполя. Жизнь дома начинала играть красками. Да, они были не яркие, не фосфоресцировали в темноте, отпугивая демонов и ракшаса, не оставляли на лице веснушек, но это были краски. Днями мы бросались на поиски приключений, вечерами Маркс рассказывал истории. Да, они имели мало общего с историям дяди, часто повествование превращалось в коллективное сочинительство, но мы любили и это. Маркс не давал нам пропасть. - Мне нравится, что вы больны не мной. Мне нравится, что я больна не вами. Мне нравится, что можно быть смешной. Распущенной и не играть словами… Мак читала нараспев и, улыбаясь своей искренней колкой улыбкой, смотрела на меня. На нее действительно можно было молиться. - За солнце не у нас над головами. Самая прекрасная истина, которую я когда-либо осознавала – все проходит. Вообще все. Нужно просто жить. Будто ничего страшного не может случиться. Я стою у заржавевшего зеркала, за моей спиной появляется Маркс. К его плечу прижимается Мак, в глубине стекла смеется Мишка, Шляпник кружит ее на руках. Семерка курит в сторонке. Идеальные прозвища. Как Мишку не сокращай, все равно останется Мишурой – красивой и колючей. Она меняет парней как перчатки, бегает на двадцатисантиметровых каблуках и добивается цели любым путем. Внутри нее живет маленькая девочка-осень в свитшоте с апельсинами, ждет человека с добрым сердцем, способного дать ей дом, семью и тепло, то есть несбыточную сказку. Девушка слушала дядины рассказы, представляла свой большой уютный дом, где по полу разбросан конструктор, у камина сидят плюшевые медведи и куклы с чашками чая, дети скатываются вниз по перилам, чтобы встретить отца. А хозяйка ходит по дому в шортах и босиком, потому что жарко; с небрежно убранными в хвост волосами, потому что готовить мешают. Она ведь такая красивая и так любит готовить, только твердо уверена, что мечта о своем доме не сбудется. В жизни вообще, говорят, мало кому везет. Ей уже по душе жить одним днем, не размениваясь на вечность. Шляпник верит в сказку, но смотрит на завоеванную принцессу и понимает, что она скоро уйдет. Он бы дал ей дом, семью и тепло, но принцесса этому не верит (просто потому, что так не бывает), остается ждать. Вдруг вернется? Если не вернется, подвернется другая принцесса, или запоздавшая Алиса нагрянет, в общем, что-нибудь хорошее в его жизни точно случится. А пока он живет, как живется, лишь иногда грустит и пьет чай с коньяком. Семерка так и остается в семерках, чуть выше незаметной шестерки, но очень далеко от валета. Ему – курить в сторонке, смотреть на мир, стать циничным философом или одиноким романтиком, героем чьей-то книги или единственным верным другом. Принцессы на таких не смотрят (ну, у них-то откуда дом, тепло и уют?!). Мак. Кто она такая? Мы сможем понять ее до конца? Кофе по утрам пьет вместе с нами, волосы убирает в два слабых хвостика, а то и просто откидывает за плечи. Любит консервированные персики и чужие кофты, знает себе цену и, кажется, умеет все на свете. А что не умеет, с легкостью кроет улыбкой и едва заметным пожатием плеч. Заплетает красивые косы, рисует слонов и зайчиков с разноцветными ушами, а из бумаги делает журавлей, которые часто пропадают. Улетают исполнять желания, Мак ведь так хочется, чтобы человеческие мечты сбывались. Такие люди выпадают раз в три вечности. В сущности, их ни на кого не хватает. Я стою и вижу тонкую гравировку ромашек по краю зеркала, не ромашек, а простых полевых цветов – но это ли важно? Солнце стекает по стебелькам ко мне в ладони. А в окне появляется Шляпник, Мак снимает с его головы шляпу, и солнце стекает по его растрепанным волосам и ее рукам, окольцовывая татуировки с птицами на запястьях. Они летят над моей головой. - А где моя Кузя? Игра заканчивается, с глаз падает повязка. Я выхожу на крыльцо, щеки щекочет знойный июньский ветер. Кажется даже, что в саду кричат дети, и сыплются яблоки с веток, хотя еще не сезон… К дому подъезжает машина. Она выходит. Думаю: «Какая же все-таки красивая». Светловолосая, как Маркс, с веснушками, озорным взглядом, точно умеет улыбаться одним уголком рта. - После развода мне разрешено брать ее только на выходные, а тут выторговал все лето. Девочка вприпрыжку бежит к дому, где ее ждет еще не начатая жизнь. - Это та самая Кузя? - Да, это та самая Кузя, - Маркс смеется. - Здорово! Я умею обыгрывать папу в карты. И дважды рвала его куртку, совсем как ты. Впереди целых три месяца, я еще не такому научу.