Кузя

Пятнадцатое лето сгорело за три дня. У меня – сгорело, у ребят – полыхало до сентября. Солнце залпами било по стеклам, закаты и рассветы растворялись в пьяном свете молодых глаз, звезды бесновались над крышами каждую ночь. Маркс и Мак ввалились в дом в обнимку, позже спали в одной комнате, по утрам он носил ее на руках, сонную и растрепанную, грозился выкинуть в окно или защекотать, если срочно не проснется. - Люди есть хотят! – аргументировал Маркс, расхаживая по кухне в пижамных штанах с розовыми зайцами. Парни сидели на диване и следили за ним механическим взглядом, Мишка дремала на плече Шляпника. Мак крутилась у плиты. - Уже целых девять часов. Для собрания есть вопросы? Шляпник поднял вверх палец, Маркс указал на него ложкой. - Вы какого хрена нам по ночам спать не даете? - Поддерживаю! – буркнула Мишка, не поднимая головы. – Личная жизнь у них… Маркс прикусил язык. Дом ходил ходуном и не унимался даже ночами, вскоре ложиться к утру и вставать к обеду стало обычным порядком. Мак рисовала на всем, что попадалось под руку, Маркс сыпал эпические идеи, которые все охотно соглашались выполнять. Шляпник с Семеркой воевали за сердце Мишки, дядя помогал нестандартными советами, которые принимали во внимание, уже отчаявшись, чтобы просто посмеяться. Жизнь Дома перекроили в первую неделю. Из старых традиций остались лишь яблоки из соседского сада и дядюшкины истории по вечерам. Хуже всего было то, что произошедшие изменения нельзя сосчитать по пальцам, как считают проданные вещи, потому что тогда их можно было бы вернуть. Изменился целый мир, именуемый Домом. Первого июля, только вернувшись из города, я сидела на крыльце с мечтами в руках, местами колотые, местами подклеенные, местами совсем новые, они нежились в потоках летнего света, и казалось, готовы были вот-вот выпорхнуть у меня из рук, разлететься цветными стрекозами и обязательно сбыться. Я ждала от жизни чего-то сказочного, романтичного и волшебного, но она раздала мои мечты другим людям и без труда, прошений и молитв, исполнила их. А мне – смотри, мол, учись за других радоваться. Смысл находиться в доме испарился на девятый день. Ребята были настолько живыми, что аж тошно становилось. Пусть живут счастливо, а я разберусь как-нибудь. Исходила все окрестные поля вдоль и поперек, пропадала, как могла, возвращалась, а Маркс смеялся: «Ну где тебя носило, чудик ты мой, репьев на джинсы нацепляла, иди руки мыть и ужинать, Мак сырников напекла, твои любимые». Я хмуро смотрела на него из-под отросшей челки, рявкнула однажды: - Я не чудик! И уж тем более, не твой! Продолжала бесцельно слоняться окрестностям, сидела на берегу реки и бросала камушки в воду. Оставшись в одиночестве, научилась размышлять. Фиг с ней, с этой романтикой и любовью, я хочу вернуться в эру лихих мальчишеств, рогатку – за пазуху, индейское перо – в волосы. Мчать на велосипеде, обгоняя солнечный свет, ставить флигели на крыши, рисовать портреты соседей на заборах и склеивать разбитые вазы. Жизнь смерила взглядом мои желания и закинула меня в паб, где царили волшебство, романтика и любовь. Немноголюдное местечко, теплое и уютное, а в дождливую погоду так и вовсе замечательное. Я быстро стала там своей, хотя никогда не умела легко сходиться с людьми. Меня просто приняли – грустную, без видимых причин опустошенную, незаметную девчонку с куцым хвостиком. И мне больше не было грустно. Я входила в паб, кидала рюкзак у барной стойки и как-то сразу оказывалась у Ника в объятиях. Парнишка следил за пабом, был на должности музыканта и бармена, а его отец работал на кухне. Мужчина обожал кулинарию и посвятил в некоторые тонкости этого искусства даже «замечательную Кузю». Ник учил меня играть на рояле и смешивать коктейли. Вечерами набегало много посетителей, жизнь играла красками в стиле блюз, мы болтали с гостями, танцевали, и все в этом мире казалось мне простым и неважным. Странное чувство, будто нам больше незачем жить и можно делать все, что хочешь, просто так, ничего страшного ведь просто не может случиться. Я начала носить платья. Посидела в спальне как-то раз, подумала и надела. Это вызвало такой ажиотаж! Семка поперхнулся чаем, когда увидел меня, Шляпник удивленно присвистнул, Маркс поинтересовался: - Куда это ты намылилась, не мой не чудик? - Ты ж на каблуках ходить не умеешь. - Семка! – осадила парня Мак. – Не умеешь делать комплименты – помалкивай! Ребята так увлеклись обсуждением моего внешнего вида, что не заметили, как я выскользнула в коридор и, накинув куртку, бесшумно покинула дом. Иногда (обычно по пути на свидание или в паб) я проводила параллели между жизнью и мечтами, живым миром и сказанными о нем словами, иногда параллели складывались в созвездия, иногда – в осколки зеркала. Ник казался мне картинкой. Высокий, спортивный, кареглазый брюнет - тысяча и три романа с его участием. Харизматичный романтик с добрым взглядом и теплыми руками – что еще нужно для счастья? Ничего, он и так слишком хорош. Иногда с ним бывало скучно. …и хотелось вернуться в эру лихих мальчишеств, полетать через забор, будто убегая от судьбы. Распугать на пруду уток, сыграть в прятки на территории всех ближних улиц, устроить перестрелку рябиной и кубарем скатиться с холма. Невозможно ведь вечно сидеть на крыше и считать звезды. Когда я вернулась домой, ребята еще не спали. Видимо, дядя рассказывал о Германии и Австрии – странах, которые считаются родиной вальса - и они учились танцевать. Только я сняла куртку, Маркс протянул мне руку. Нельзя было соглашаться. Три шага, поворот – и все чувства, которых не доставало в дни пребывания в пабе, невесомо связали мне руки, примостились где-то в районе ключиц и спрятались в волосах. Маркс вспомнил старую игру, завязал мне глаза. И я пошла.