В подсолнухах

- Ваня, а как ты от них все-таки из зала сбежал? - Я не знаю. Все произошло слишком быстро. Помню лишь, что выключился свет и я успел ударить краном стоящего рядом Турцию. Кажется, он хотел напасть первым. - Значит, я успел выключить питание во время, - радостно улыбнулся Артур, и, притормозив себя и попутчика, обнял последнего. Брагинский улыбнулся и прижал к себе Керкленда. Раздался выстрел. Глухой, откуда-то справа. Англичанин тихо застонал и обмяк в объятиях России. Иван не успел ничего сказать, и лишь в безмолвном крике сжал оставленное жизнью тело. Ноги подкосились, и Брагинский упал на колени, уложив Артура перед собой, сдавленно прошептав: - Англия... - Вставай, Брагинский. Тебя взял в плен Великий Пруссия, - послышалось совсем рядом. Россия обернулся. Прусс стоял над ним и скалясь, улыбался. Он держал в руках винтовку, прижимая ее к себе и направляя дуло на русского. - Гилберт?! Что ты творишь? - пораженно спросил Иван. - Ну и рожа у тебя, глупый русский. Сколько раз я тебе говорил, что Кенигсберг никогда не станет твоим? - Предатель, - в сердцах прошептал Россия. - Немцы своих не предают, - сплюнул под ноги Ивану Гилберт. - Своих? Ах, вот ты о чем, - Россия схватил ствол винтовки и отвел от себя, смотря в глаза пруссу ненавидящим взглядом. Тот вздрогнул. В глазах мелькнул страх. Брагинский резко схватил Гилберта левой рукой за шею, усиляя хватку с каждой минутой. Байльшмидт схватился за руку русского и через силу нагло улыбнулся, прошипев: - Ты меня не убьешь. - Брата твоего убил и ты к нему отправишься. Помнится, живя в моем доме ты постоянно по нему тосковал. На лице Пруссии последними эмоциями были ужас и ненависть.

***

Иван шел еще долго, и вскоре устал. Голова гудела, спину саднило, ноги и руки болели. Последние были в крови. Выбиваясь из сил, он дошел до конца подсолнухового поля. Нет, Ваня не вышел из него. Не потому что его могли найти. Теперь и искать-то было некому. Он хотел остаться среди этих прекрасных цветов, похожих на солнце, и стремящихся к нему. Брагинский отошел назад, так что бы не было видно поля, лежащего за подсолнуховой рощей, и лег на черную раскаленную землю, закрыв глаза. Ему вдруг вспомнились сточки из "Войны и мира", те трогающие душу мысли князя Андрея Болконского:" Все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. И того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!..."