Мой маленький фюрер

Однажды в одно непримечательное утро Адольф Гитлер обнаружил, что у себя в кровати он превратился в совершенно омерзительное существо. Но не в таракана, как в «Превращении» Франца Кафки, которого он вчера тайком почитывал у себя в кабинете в Берлине, а в нечто более отвратительное. Вместо его правой руки, которой он ещё вчера щедро раскидывал зиги, было копыто с позолоченной подковой – более того, что такие же копыта были вместо левой руки и обеих ног. На месте обворожительной чёлки у него изо лба рос длинный и острый рог. Стоит упомянуть и его великолепные квадратные усики – вместо них за спиной развевалась изумрудно-янтарная грива. – Verdammt noch mal*! – пробурчал он, пытаясь вылезть из кровати и разведать обстановку, но вместо этого он грохнулся на пол. Из его новоприобретённой морды непроизвольно вырвался женский стон. Всё его тело заледенело – несостоявшийся художник посмотрел на промежность. Его там не было. – Что же делать, что же делать, – растерялся Гитлер, не находя себе места. Он тщательно пытался вспомнить, что же делать в таких ситуациях, лихорадочно перебирая какие-нибудь поступки своих коллег. Но ничего из этого не вязалось с той дрянью, в которой очутился он. Тогда Гитлер обратился к книгам, но тут же отбросил эту затею, вспомнив, что большую часть из них он сжёг. Он бы так и остался сидеть у кровати, если бы в дверь не постучали. Вздрогнув, он залез обратно под одеяло, оставив наружу только хвост. – Ваше Высочество! – донёсся бойкий голос из-за двери. – Вам пора поднимать солнце! – Я даже не разобрался, как стоять на этих палках, а вы мне тут обязанности какие-то предписываете, – заворчал Гитлер, пытаясь привыкнуть к своему новому голосу, то повышая, то понижая тон. – Я не могу! – крикнул он, зажав морду копытами и зажмурившись от ужаса – настолько ему был противен его сопрано. – Я заболела! – ответил он уже более спокойным тоном, намеренно сделав ударение на последний слог. – Но Вы же всегда помнили, когда нужно вставать и поднимать солнце. Что же случилось сегодня? – Ах, ужасно себя чувствую, голова болит… – Гитлер театрально прислонил копыто к голове, изображая мигрень. – Ну и идиот, – добавил он, злорадно улыбаясь – то была пока что его первая улыбка за весь этот день. – Как скажете. За дверью послышался оживлённый шёпот, затем нечленораздельные заклинания и проклятия вместе – и в комнату Гитлера проникли первые лучи солнца, отсутствие которых он заметил только сейчас. Гитлер уже было вздохнул, надеясь, что теперь его наконец-то оставят в покое, но не тут-то было. – Принцесса Селестия, с Вами всё хорошо? Позволите мне войти? Не дожидаясь ответа, в дверь вошёл пони в доспехах и шлеме с синими перьями и отдал честь, припав на передние копыта. «Да они тут все пидорасы!», ужаснулся Гитлер. – Какое сегодня число? – выпалил он, не контролируя свой голос. – Восхитительное, Ваше Величество! – воскликнул королевский страж, глядя на Гитлера светящимися глазами. – Сегодня Вы выступаете перед народом Эквестрии… – Donnerwetter!** – тихо руганулся Гитлер. – Ладно, я пойду. Надеюсь, завтрак уже готов? Он окончательно освободился от одеяла и, высунув то, что ещё вчера было его правой ногой, он предпринял попытку подняться на ноги, которая не увенчалась успехом. – Принцесса Селестия! – ужаснулся страж, бросившись к Гитлеру. «Как же мне оставаться в порядке, если все существа здесь ходят в «позе раком»?», пронеслось в голове у Гитлера. «Принцесса Селестия… Какой же странный, однако, мне снится сон!» Несмело, но гордо делая свои первые шаги в этом мире, дававшиеся ему тяжело из-за смещенного центра тяжести, он зашагал по широкому высокому коридору, увешанному массивными золотыми люстрами и портретами каких-то пони величиной со среднестатистического жирафа. В начале коридора Гитлер ощущал себя муравьём, песчинкой, молекулой, но чем ближе он приближался к конечной двери, тем величественнее он становился – пускай в шкуре лошади, пускай ещё нетвёрдо стоявший на ногах, но уже твёрдо уверенный, что он будет делать после завтрака.