Сказка для одного ассасина.

Глава 2.       Серая хмарь, туман воспоминаний – я так его назвал. Тут нет чётких границ, просто фрагменты памяти, что зависли в пространстве и затягивают моё сознание. А я безвольно плыву в этом хаосе, теряя что-то бесценное и приобретая взамен совершенно новое. Я будто разбит на осколки, которые искажаются в пространстве, всплывают и безвозвратно тают. Кто я, что это за место, почему я здесь?       Поток мечущегося сознания прерывается ярким светом, что зарождается где-то вне моего мирка. Слепящее сияние, выжигающее память – ничего неважно сейчас, только этот свет. Веки дрожат и медленно поднимаются. Через щель в ставнях к моему лицу тянется золотой луч солнечного света. Глаза нещадно слезятся, но я невероятно рад, наконец-то вырвавшись из серого тумана памяти.       Всё вокруг меня такое реальное, наполняющее опустошённый разум новыми ощущениями. Остались только жалкие обрывки боли, ассоциаций и рефлексов. Я прекрасно знаю, что могу говорить на английском, русском, немного индейском и французском языках, но вспомнить процесс обучения – не могу. Вчера меня избили, какие-то татуированные мальчишки двенадцати-десяти лет с золотыми вставными зубами.       Ну и каша в голове. Я решил оторваться от копания в себе и осмотреть окружающую обстановку. Комната однозначно располагалась на втором или третьем этаже дома – через неплотно прекрытые ставни были видны верхушки деревьев и дома. Лежал я на большой кровати с деревянными столбиками по углам, у стены стоял шкаф с двумя створками и маленькими выдвигающимися ящичками внизу. Ещё на стене были крючки для одежды, но сейчас они пустовали.       Меня видимо после вчерашнего переодели в хлопковую пижаму. Ещё теперь голову стягивала тугая повязка, по ощущениям пропитавшаяся кровью. Тело ломило, двигаться не хотелось, совершенно. Даже медленный поворот головы вызывал море неприятных ощущений, заставив вернуться в изначальное положение. Нависающий и чуть плывущий перед глазами потолок из потемневших балок загипнотизировал меня, но тут невидимая мне дверь в комнату открылась, пропуская черноволосого мужчину с сосредоточенным выражением лица.       Среднего роста, одетый в простую, но добротную одежду коричневых оттенков, он вызвал во мне ощущение тепла, защищённости и радости. Губы непроизвольно растянулись в слабой улыбке, что вызвала у вошедшего отлично заметное облегчение. Он показал рукой мне не вставать, что я бы точно не сделал бы по причине упадка сил. Он открыл одну ставню окна, впуская свет в комнату, и присел рядом на ранее не замеченный мною стул.       - Ну и напугал ты нас, парень. Шутка ли, пять дней на грани жизни и смерти по абсолютно непонятным причинам. Твой друг чуть ли ни ночевать тут хотел, но я его прогнал к родителям, что бы не мешался под ногами.       Кто это человек? Вроде бы отец, но я ощущаю ещё какую-то отчуждённость, будто меня кто-то, носивший этот высокий титул в негласной семейной иерархии, давно предал меня. Но этот человек не похож на предателя, наоборот – защитник, самый близкий и родной. Ладно, судят людей по поступкам в настоящем, так что у меня есть замечательная возможность провести переоценку личных ценностей.       - Голова не болит? – отец склонился к моей голове, бережно ощупывая повязку. – Так, не кричишь, значит - немой или не болит. Ты ведь не немой? – в глазах родителя промелькнули искры смеха.       - Н... кхм… не немой. – горло запершило, но я только прищурился, смаргивая непрошеные слёзы.       - Вот и молодец. Мне нужно сменить тебе повязку, так что не дёргайся, а то сам себя изуродуешь, а шрамы украшают мужчину только когда присутствуют в небольших количествах. Сменим повязку и покушаем, а то крови за ночь много натекло. – бинт начали очень умело разматывать, подложив мне под шею небольшую подушечку.       Боли не было и я, отвлекаясь от происходящего, задумался над своим положением на данный отрезок времени. Я, скорей всего, прихожусь сыном этому мужчине, который возможно доктор – вон как лихо меня обрабатывает. Ещё, я отчётливо знаю, что у меня есть верный друг, которого зовут… зовут… не помню. Неужели у меня амнезия? Что же делать. Сказать отцу или потихоньку восстановить свою память самостоятельно?       Нужно ещё немного осмотреться в этом мире, а потом решить. Но почему мне окружающая действительность кажется до боли знакомой и чуждой одновременно? Будто у меня в голове две кардинально противоположные личности, которые даже и не собираются хоть чуть-чуть дружить. Это называют шизофренией и лучше об этом папе не знать, однозначно.       Висок резко дёрнул болью, и я оторвался от мыслей о жизни, переключившись на острые ощущения. Отец прошептал что-то успокоительное на французском языке, хоть до этого мы говорили по-английски, и положил испачканные кровью бинты на кровать. Утренний лёгкий ветерок приятно холодил кожу, будто уменьшая боль. Мужчина примерно три минуты осматривал мою голову, а потом пошёл к шкафу, из которого извлёк два рулончика серого бинта и баночку, видимо с какой-то мазью.       На пульсирующее болью место начала ложиться прохладная мазь, по комнате поплыл запах ромашки и ещё каких-то растений. Я начал контролировать дыхание, пытаясь подготовиться к боли от наложения новой повязки, но она появилась всё равно внезапно – голову оплёл первый моток, потом ещё один. Голова загудела и поплыла, но встретилась с мягкой подушкой.       Я даже не понял, что потерял сознание – просто, когда я открыл глаза, мою голову стягивал свежий бинт, а на стуле рядом сидел обеспокоенный отец. Он приложил палец к губам, призывая к молчанию, а потом начал водить пальцем перед моими глазами, проверяя реакцию. Потом был тест с прикосновением пальца к носу, который я доблестно выполнил. Уверившись в моей адекватности, он вышел, а потом вернулся с подносом, на котором стояла плошка с каким-то варевом и стакан с молоком.       О да, кушать подано, хоть и с ложечки. М-м, не плохо – зерновая каша с протёртым варёным мясом. Привкус, правда, какой-то странный, но может там лекарства, которые надо принимать внутрь. Слопав положенную порцию, я начал проваливаться в сон, но в меня ещё влили тёплое молоко с совсем уж изуверским вкусом. После этого я провалился в сон без сновидений.       ***       Марк устало откинулся на спинку стула, ставя опустевший стакан на поднос. Сын уснул моментально - организм, получив нужный строительный материал, перевёл всю энергию на восстановление. После пробуждения Рауль выглядел потерянным, будто даже не узнавал помещения, да и смотрел на всё очень настороженно. Какие последствия его травмы проявятся в ближайшее время?       Хоть рана и была глубокой, но сотрясения мозга, которое логично было бы ожидать, не было, на что указывало всё: нормальная, ну для выздоравливающего, координация движений, речь, аппетит. Внешне всё выглядело нормально, но что-то неопределённое цепляло взгляд, который по привычке пытался сложить разрозненные факты в полноценную картину. Что-то важное.       Оставив этот вопрос без ответа, Марк продолжил размышления. За пять дней тяжёлого состояния Рауля он никак не мог лично заняться поиском зачинщиков драки, в наличии которых даже не сомневался — сын не был задирой. Хоть драки между мальчишками и не были необычным явлением в городе, но подобных последствий в будущем быть не должно. Пусть сейчас малолетние охламоны получат по задницам, что бы в будущем больше не довести обычную дворовую стычку до почти летального исхода.       Да, лично не занимался, но привлёк знающих людей, с которыми когда-то вместе уходил с бессмысленной войны в дикие леса . Они сказали, что соберут информацию, но пока молчали. Мэт, дружок Рауля, утверждал, что драку устроили дети интенданта, а ему стоило верить — глаза ещё ни разу не подводили молодого метиса. Как бывший французский поданный, Марк и не рассчитывал на тёплые взаимоотношения между британскими детьми и его собственными, но избить до подобного состояния.       В Монреаль он вообще прибыл только для заключения пары договоров с торговцами Старого Света, которые были заинтересованы в поставках пушнины. Потом он планировал вернуться к привычной с детства и относительно свободной жизни вояжера. Как говорил его отец: «Квебек может быть сдан и опутан сетями чужих законов, но пока жив хоть один вояжер, пашущий эту землю, город будет оплотом свободы.»       Отец. Когда-то он вместе с ним ходил в атаку на испуганных внезапным нападением англичан, а потом старик просто не вернулся из рейда. Шла война, потери были тяжелы, но каждый оборачивался на дом, семью, товарищей по оружию и шёл в атаку, моля Бога даровать ему сил. В те года, покрытые дымом от сгоревшего пороха и пылью от шагов солдат, всё было однозначно — убей врага и он не убьёт тебя.       Тогда он сам участвовал в лесных засадах, налётах на обозы и коммуникации британцев. Среди французских добровольцев вместе с ним было не мало вояжеров, которые метко стреляли, выбивая из английских войск спесь и самоуверенность. После прибытия к французам подмоги с континента в 1756 году Марк с некоторыми вояжерами ушёл со службы в леса, там его и нашёл Андре - вербовщик англичан. От него он узнал, что Новая Франция полностью отрезана от Старого Света, а в сентябре Квебек, бывший его родным городом, захвачен британцами.       Суть найма была простой — стать связующим звеном между индейцами, с которыми вояжеры были в дружественных и, зачастую, родственных отношениях, и англо-американцами. Деятелям из Лондона претила мысль, что какие-то дикари могут тормозить их гениальные планы по заработку денег и захвату земли, поэтому было принят курс на улучшение отношений с ними. Так же предлагался найм в победоносную армию, от которого Марк сразу отказался.       В это время на его плечах осталось небольшое охотничье хозяйство, трёхлетний сын и пятилетняя дочка. Жена-индианка умерла после последних родов, а о новой спутнице жизни он даже и не думал. Предлагаемый контракт не шёл в разрез с его свободолюбивыми нравом и он согласился — так он и с новой властью заимеет связи, и индейцев предостережёт от необдуманных поступков.       Пока дети были маленьким, он не брал их с собой в поездки, оставляя в селении на попечении друзей, но вот Ирен исполнилось десять и в путешествия он стал брать всех детей, приучая их к походной жизни, охоте, жизни в городе. Дети получили большой багаж знаний, основанный на жизненном опыте отца, деда-европейца и деда-индейца. Из диковатых и наивных детёнышей они выросли достаточно быстро в образованных и думающих людей. Дочка стала хозяйкой и красавицей, на которую многие уже сейчас заглядываются - в мать, а сын — холоднокровным и рассудительным охотником.       Сам Марк за время путешествий заинтересовался медициной, знания о которой собирал как в городах, так и в стойбищах индейцев. Теперь тонкие пальцы меткого стрелка так же аккуратно лечил, как когда-то убивали. Случались на его пути проблемы и стычки с агрессивными поселенцами, но пока всё шло приемлемо. До 1765 года, до приезда в Монреаль. Здесь интендантом недавно стал довольно желчный и про-английски настроенный Алтон Уорд - мужчина сорока лет, изгнаны из Старого Света за сомнительные махинации с королевским имуществом.       Интендант сразу проявил себя как агрессор, спросив приличную плату за въезд в город вояжера, даже не обратив внимание на бумагу наёмного служащего, которую Марку как пропуск и защитную грамоту после заключения контракта дал Андре. Деньги конечно жалко, но мир важнее — вояжер вежливо распрощался с взимателями платы и направился в заранее снятый у дом. Топорной слежки он попытался не замечать, сосредоточившись на деле.       Но и тут интендант сумел ему нагадить — пять из семи торгашей отказались от сделки, а двое просто не пришли на встречу, слухи говорили, что он отплыли из Монреаля в большой спешке. Вся эта ситуация начала неприятно попахивать, а тут ещё и эта драка. Хотели ли его таким образом предупредить от неприемлемых для здешних властей действий или что ещё, но результат получился однозначным - вояжеры мстительны, что почерпнуто от индейцев, и расчетливы, что осталось от европейских истоков. Все, напавшие на семью — враги, которых надо убить, что бы семья больше не пострадала.       Марк поправил сыну подушку и тихо вышел из комнаты.       ***       Следующее пробуждение было более приятным — меня очень бережно гладили по руке чьи-то тёплые пальцы. Визуальный образ оказался ещё прекрасней — красивая девушка с явно индейскими чертами лица, но с более светло кожей. Она без сомнения была красавицей. И это моя… сестра? Девушка на моё разглядывание отреагировала очень спокойно, ангельски улыбнувшись.       Боги, у такой сестры должен быть очень сильный брат, что бы кому ни попадя такое сокровище не досталось. Я за собой такой уж большой силы сейчас не ощущаю, но ради неё точно стану самым могучим братом современности. Сестра, имени которой я так и не вспомнил, напоила меня каким-то ароматным отваром и, напоследок поцеловав в забинтованный лоб, ушла.       Я помню чудное мгновенье: передо мной явилась ты, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты. Кто это написал? Не помню. Стоит наконец признать, что при всём своём невразумительным наборе разрозненным знаний, я остаюсь девятилетним пацаном. Мозаика недавних событий очень похожа на двухцветные осколки — золотой сверкающий крест, духота и неожиданная боль, глубина небесной бездны, холодная и жёсткая земля.       В своей памяти я не могу сориентироваться, совершенно. Я знаю как разделывать туши, но как я это узнал — тот ещё вопрос. Так же я чётко осознаю, что мне надо идти на работу, но что за работа такая? Будто мою память из живительной влаги знаний превратили в стеклянный песок, что я пропускаю через пальцы и не могу никак принять, но вижу и пользуюсь.       Будто сую флешку в приёмник дискет или стреляю из мушкета деревянными стрелами. Серый туман образов и ассоциаций, который мне абсолютно понятен, но который я не могу осознать. Я свободно читаю книгу, но для меня это только заученные буквы, составленные в слова, которые имеют смысл, но не складываются в законченную мысль, заключённую в предложение.       Поэтому, вдоволь намучившись, я решил элементарно принять всё, что у меня есть, не разграничивая сознание на сектора восприятия, а заключая весь объём в себе, как единственном носителе. Стало даже как-то легче, когда приходится не выбирать эмоции из коктейля, а ощущать их полным спектром. Их же противоречивость я расценил как недостаток моего мироощущения, который просто надо исправить путём приобретения собственного опыта.       Прободрствовав пару часов неточного времени, я опять уснул, что бы проснуться тёмной ночью от громких звуков на улице — кто-то ругался на английском языке. Но потом раздался звук захлопывающейся двери и к ругани присоединился знакомый и вкрадчивый голос отца. Он посоветовал возмутителям спокойствия заткнуться и свалить по-добру по-здорову, в ответ прозвучала пара громких выстрелов.       Я невольно напрягся, оценивая свои возможности к побегу из столь шумного места, но потом вновь услышал голос отца. Он властно приказал кому-то забрать «своего дружка» и исчезнуть с глаз долой. Невнятные бормотания были прерваны резким окриком: «Быстро!». Захотелось узнать о произошедшем, но организм опять провалился в сон.       ***       Марк навестил нескольких знакомых и смог составить примерную картину происходящего в городе. Интендант Алтон Уорд был назначен на эту должность только месяц назад, но успел развить бурную деятельность и оттоптать мозоли многим влиятельным горожанам Монреаля. Малочисленные частные предприниматели, выдерживающие конкуренцию с континентом и имеющие приличную репутацию, были возмущены непомерно завышенными налогами и требуемыми взятками.       Обычные рабочие в голос роптали на большое количество заказов, которые даже толком не оплачивались. Местные интеллигенты судачили о паранойе и алчности нового интенданта, обещая ему скорую смерть от кинжала или петли. Показавшийся сначала тихим город оказывается довольно громко ворчал и роптал, понося нового интенданта. Один торговец так и сказал «Его бы уже убили, но охраны больно много».       О детях известно было не много — двенадцатилетние близнецы с внешностью отца и склочным характером матери, которая осталась в Старом Свете, отвернувшись от потерпевшего неудачу в махинациях Алтона. Немногочисленные собратья Марка по контрактам тоже оказались под пристальным присмотром интенданта и подверглись прессингу с его стороны. Очевидно Уорд решил начать на новом месте собственную игру, забирая королевское сырьё в собственное пользование.       Согласие будут выбивать жёстко, без оглядки на мораль — деньги превыше всего. Но интендант не рассчитал своих сил, потому-что никто пока не сломался. Угрозы только сильнее злили контрактников, заставляя сплачивать ряды всех недовольных новым интендантом. А подобные его договору контракты предлагались только достойным — здравомыслящим, идущим до конца, инициативным.       И вот сейчас, этот новый в городе чинуша пытался подмять под себя целую торговую сеть, раскинувшуюся по английской Америке. Это он зря, ей Богу. Сейчас уже не подействует напускание страха и угрозы — волки почувствовали угрозу себе лично, родным и скинули собачьи ошейники, вновь объединяясь в одну стаю перед лицом общего врага. Через неделю сюда прекратят идти одиночки и парочки неприметных людей в неброской одежде, а потом случится расплата.       Теперь вставал главный выбор — остаться и лично поучаствовать в свершении справедливости или покинуть город до беспорядков. Основным пунктом была безопасность детей — если они будут в сохранности, то чувство мести однозначно пересилит, но как этого добиться? Среди заговорщиков конечно были знакомые, но доверять без оглядки Марк не привык. Оставался вариант оставить своих чад с Мэтом, родители которого точно будут среди бастующих, на ближайшем хуторе.       Детей трогать было не принято, так что вдали от города им будет безопасней, а если сними ещё кого-нибудь оставить... Идея имеет право на жизнь. За окном же в свои права уверенно вступала тьма, охватывающая с виду мирный город непроницаемыми щупальцами. Если бы не уверенность, что вокруг есть большой мир, то сложилось бы впечатление, что во вселенной остался только этот дом, окно и ночь.       Но Марку доподлинно известно, что далеко от города сейчас разводят костры индейцы, родичи его любимой жены Гинивэгижиг. Её имя до сих пор оставляет на языке приятный пряный привкус при произнесении. Что заставило когда-то молодого Марка кинуть Новую Францию и уйти в леса с молодой женой, брак с которой не признала католическая церковь и государство? Упрямство, свободолюбие, осознание правильности своего поступка?       Отец на подобный пассаж сына только махнул рукой — ни старому поколению держать молодых в рамках собственных предрассудков. Земля, что приняла колонистов была матерью индейцев, так какое европейцы имеют право добиваться хорошего расположения путём уничтожения её сыновей и дочерей? Может это прибывшим на девственные земли людям стоит прислушаться к словам индейцев?       Отец его ненаглядной Гвини, могучий и удачливый охотник Маква не побоялся привести в своё племя белокожего зятя и просить милости духов, властных соединить любящие сердца. Так обрёл он себе втрое, духовное имя — Мигизи, которое торжественно дал ему шаман. Это имя употребляли только индейцы, язык которых он очень долго изучал, основываясь на базе, которую ему когда-то дал его родной отец.       Всё время, что он прожил с Гвини теперь казалось ему самым счастливым эпизодом в его существовании. Как она радовалась дочке, которую сначала представили роду и духам, а потом родителям отца. Маква тогда устроил охоту и убил медведя, принеся его тушу на праздничный стол. Его черноволосая Ирен, Вабигижиг — Светлое Небо. А потом война, смерти товарищей и отца, рождение Рауля.       После этого Гвини ещё три дня была жива, а потом тихо умерла во сне, прижимая к себе новорожденного сына. Её отец сам принёс малыша к шаману, прося дать ему сильное имя, что бы смерть роженицы не испортила судьбу маленького охотника. Шаман молчал неделю, а потом дал имя — Охэнзи. Значение имени Марку так и не открыли, но второе имя Рауль - приняли благосклонно. Маква же после имянаречения имел долгий разговор с шаманом, после которого на три года покинул стойбище. Где скитался охотник Марку было не известно, но вернулся он в стойбище с новыми шрамами.       Когда дошло время до воспитания подросшего Рауля, то Маква заявил, что если мальчик сам придёт к нему, то будет его обучать, но требовать от внука чего-то против воли не собирается. Рауль очень уважал дедушку-индейца, но речи об обучении пока не шло. Недавняя драка может изменить ребёнка, слишком уж ярко этот эпизод должен от печататься в память мальчика.       Чувство неясной тоски и безвозвратной потери, вот что тревожило душу Марка в это тёмное время суток. Но стоит решиться, доверить Раулю самому строить свою жизнь, подарить самый дорогой подарок в мире — свободу выбора. Этот дар бесценен, его невозможно отнять у уже познавшего его. Можно заключить человека в рамки условностей и законов, но его душа останется свободной.       Да, Марк наконец-то решился. Рауль получил от него всё, что ему нужно в этом возрасте, пора ему расти самому. После разборки с интендантом он ещё рас съездит в стойбище и представит шаману выросшего Охэнзи, готового стать взрослым мужчиной своего племени. Ирен останется с ним, пока не решит свою судьбу сама, а вот Рауля стоит отпустить.       В это время мальчишка, чья судьба только-что решилась мирно посапывал на кровати, обняв скомканное одеяло.       ***       Прошёл ещё один день. Ирен сказала, что Рауль приходил в себя и выпил сделанное отцом лекарство. Марк же в это время навещал заговорщиков и интересовался обстановкой. Всё шло пока хорошо, полностью лояльные их делу люди прибывали в город и расползались по переулкам и площадям, заполняя Монреаль. Невольно встречая друг друга на оживлённых улицах города заговорщики крепли духом, ощущая за собой пока срытую от чужих глаз мощь.       Напряжения в воздухе пока не было, только витал лёгкий гул праведного гнева и тихие звуки бряцающего оружия. Люди накручивали себя, готовясь проявить свою волю, показать свою власть над ситуацией в городе. Пошедший против горожан и здешнего негласного кодекса чести и морали интендант будет стёрт с лица земли и послужит примером всем. Осталось немного подождать, совсем немного.       Под окном кто-то заголосил, а потом начал грязно ругаться. Марк спокойно взял два кремневых пистолета, которые с вечера на всякий случай почистил и зарядил. Подрожав ещё минуту и уверившись в нежелании матерщинников убираться из под окон его дома, прошедший кровавую войну вояжер встал и направился к выходу. Шаги давались всё легче и легче, а память услужливо подбрасывала картины пережитых сражений, лица тех, кого он убил, защищая свой дом.       Дверь легко без скрипа распахнулась, громко хлопнув за спиной. Марк вдохнул ночной воздух и взвёл курки на пистолетах. Два обросших мужика возились возле павшей лошади, то ли пытаясь её поднять, то ли разделать прямо тут. Громко ругаясь, один из них расстегнул седло и отпихнул его рукой подальше. Марк сморщился:       - Покиньте мой двор, а то схлопочите дозу свинца.       - Отвали дядя, не видишь у нас горе большое, друга кобылой придавило. Помог бы, а не угрожал.       Тут из под лошади раздался выстрел. Белое облачко быстро развеял ветер, показав зажимающего раненную кисть мужика. Видно их дружок совсем не хотел оказаться спасённым ими. Расцени желание невидимого человека как просьбу о помощи, вояжер выстрелил поверх голов двух бандитов.       - Забирай своего подельника и убирайся от сюда, стервятники.       - Эй, ты не так всё понимаешь. - не раненный мужик выстави руки ладонями вперёд, показывая свою безоружность.       - А мне и не надо понимать. Пошли вон. Быстро! - два мужика немного помялись на месте, но Марк навёл на них второй пистолет.       Когда два силуэта скрылись за поворотом дороги Марк приблизился к лошади.       - Как ты там, живой? - английская речь вышла чересчур мягкой, проявился давно забытый французский акцент.       - Пока живой, поможешь выбраться? - голос был усталый но уверенный, лица видно не было, только силуэт на земле.       Лошадь оттаскивать было очень тяжело, так что Марк только приподнимал тушу, а незнакомец потихоньку выползал. Провозившись минут пятнадцать, оба мужчины облегчённо выдохнули, обессиленно привалившись к крепкому забору. Ночка для них выдалась трудной, что и говорить.       - До гостиницы тут далеко идти, а ты видно не в самом лучшем состоянии, так что приглашаю переночевать у меня дома.       - С благодарностью принимаю твоё предложение. Меня Вивьеном зовут, ехал к местному градоначальнику, но эти уроды сломали моей лошади ноги, подняв посреди дороги бревно. Жалко, хорошая лошадь была. Если у тебя и второй пистолет заряжен — дай, пристрелю, что бы не мучилась. - новый знакомый протянул правую руку.       - Марк. Дело говоришь, хоть и жалко лошадь. Надо было пристрелить этих налётчиков, растерялся я что-то. - пистолет был перехвачен за дуло и протянут Вивьену.       Дергать оружие на себя собеседник не стал, спокойно подождав, когда Марк сам отпустит дуло. Потом он подошёл к лошади, присел, поглаживая морду. Выстрел прозвучал как-то глуховато — видимо бывший хозяин направил пулю через горло в верх, минуя кость нижней челюсти и уничтожая мозг животного, что бы оборвать страдания как можно быстрее. Видимо и правда дорожил этим животным.       - В дом пошли, почистишь одежу и отдохнёшь. Есть хочешь? - Марк забрал разряженное оружие и развернулся к дому, заметив как Вивьен подхватывает седло с земли.       - Если только немного, что с ужина осталось. А чиститься и правда надо, я ведь не сразу понял что произошло, думал лошадь на изгородь налетела, которую я в темноте не рассмотрел, но тут она пошла зигзагами, припадая на передние ноги. Свалилась прямо в лужу, а я спрыгнуть чуть-чуть не успел. - Вивьен выплёскивал на терпеливого слушателя свои переживания, пытаясь отойти от последних событий ночи. - А тут эти два бандита уже и седло снимают. Растерялся я немного, но ты вовремя появился, спас положение.       Они вошли в дом и седло осталось в прихожей, гостя проводили в свободную комнату на первом этаже и дали ведро с чуть тёплой водой. На стол положили несколько лепёшек и крынку с молоком — заесть пережитое. Марк уселся за лавку у стола и попытался осмыслить только что произошедшее, но в мозгу навязчиво всплывала одна картинка — выбившийся из под одежды Вивьена и блеснувший в свете из окна серебряный прямой равносторонний крест с расширяющимися концами и красным камнем посередине.