Сказка для одного ассасина.

Глава 3.       Вивьен никогда не пугался так, как сегодня. Наверное, только сейчас, остановившись в центре выделенной его спасителем комнаты, он смог облегчённо выдохнуть и честно признаться в себе в этом. Ещё с полчаса назад, лёжа под тушей лошади, колышущей каждым вздохом жидкую грязь, он молился о быстрой смерти Святому Иоанну, но Бог неожиданно послал ему спасение в образе американского самаритянина, который спас его, предоставил кров и защиту.       Когда он, продрогший и испуганный, услышал голос своего спасителя, то не поверил своим ушам — не прицельный выстрел в обидчиков был скорее жестом отчаяния и горячей веры в своего святого покровителя. И святой услышал его молитвы, раз теперь он может находиться в безопасности и тепле. Да уж, суровый и переменчивый климат Нового света после Мальты оказался настоящим испытанием для молодого человека. В голову Вивьена даже периодически приходила шальная мысль, что продажа нескольких Карибских островов, некогда принадлежавших Ордену, королю Франции — не самое мудрое и дальновидное решение Великого Магистра.       Гнать такие мысли приходилось частенько, но это ничуть не умаляло его верность идеалам Ордена, чего так боялся его наставник, не желавший отправлять молодого рыцаря в мирскую пучину соблазнов. Но Вивьен настоял на своей кандидатуре, всеми силами показывая приезжему брату по вере своё радение в деле защиты католичества. Ему хотелось вырваться из душных стен Мальты и самолично понести свет истинной веры на земли дикарей, прославившись, и войдя в историю Ордена, как великий миссионер или, на крайний случай, мученик.       Когда казалось, что все его ухищрения не принесли нужного результата, и амбициозному рыцарю предстоит захиреть в мирном и тихом оплоте Мальтийского Ордена, случилось чудо, за которое Вивьен до сих пор возносит благодарственные молитвы своему великому небесному покровителю. Так тщательно окучиваемый им брат в одиночестве прогуливался по саду и подсел именно на его скамейку под тенью цветущей акации. Молчание тогда первым прервал как раз загадочный брат.       Его слова сначала показалось просто жестокой и безумной шуткой, но чем дальше они беседовали, тем больше Вивьен убеждался, что это Бог послал ему своего посланника, услышав горячие молитвы своего верного служителя. Молодому мальтийцу предложили сменить восьмигранный крест на четырехгранный, вступив в тайны орден Тамплиеров. Зачарованный словами собеседника, мальтиец тогда опустился на колени перед посланником и поцеловал рубиновый крест, клянясь в верности.       Ещё неделю Вивьен ходил опьянённый новыми знаниями, мир преобразился и заиграл новыми красками. Оказывается, война святого воинства за души людей не кончились из-за предательства Ватиканских пап, став только более тайной и яростной. Цели стали более возвышенными — создать идеальный мир, где все люди будут жить правильно, следуя заповедям и заветам апостолов, а не суетным и омерзительным желаниям бренной плоти. Через месяц мальтиец уплыл из родного дома к новым землям и великим свершениям, бережно сжимая в руке серебряный крестик с кроваво-красным камушком.       Четыре года он сопровождал в далёких путешествиях братьев по Ордену, набираясь опыта и знаний, готовясь стать полноправным тамплиером. Погрузившись по пояс в грязевое болото мира, он ещё более утвердился в вере, закаляя свой ум в спорах с королевскими сановниками и поддавшимися смертным грехам отцами церкви. Обычный панический страх перед злейшими врагами тамплиеров — ассасинами Вивьен не разделял, свято веря в правильность своего пути. В путешествиях он успевал помогать простым людям советом или средствами, выполнять поручения великого Магистра и распространять влияние Ордена всё дальше и дальше.       Когда-нибудь его братья в будущем смогут воплотить все великие идеалы и обернутся назад, преклоняя колени перед тяжёлым трудом своих предтеч, среди которых будет и он, рыцарь Мальтийского и Тамплиерского орденов. Как бы ни сложен и кровав будет путь, только потомки смогут внести ему приговор, а пока стоит приложить максимум усилий и принести на алтарь грядущего всё что потребуется.       Окончательно успокоившись, Вивьен снял дорожный плащ, пропитавшийся жидкой грязью, которая в тепле дома начала подсыхать. Повесив его на спинку деревянного стула, он с сожалением провёл пальцами по порванному рукаву уже изрядно поношенного камзола. Вивьену всегда было необычайно приятно, что, имея довольно скромное одеяние и истинно монашеский характер, он обладал большой властью над аристократами и чиновниками, разодетыми по последней столичной моде. Ведь, как известно, важна не оболочка, а истинное содержание.       Да, скромный монах не сможет убить оппонента скрытым клинком или мечом, но его оружие - слово. Миссии Вивьена обычно ограничивались донесением до возможных союзников Ордена заманчивого предложения. По результатам его переговоров братья Тамплиеры организовывали дальнейшие действия с заинтересовавшей фигурой влияния.       В Монреаль Вивьен приехал как раз для подобных переговоров с новым интендантом города - Алтоном Уордом. Новый человек в здешних местах, желчный и алчный, мало разбирающийся, и даже не пытающийся разобраться, в здешних реалиях. Уорд был в Старом Свете вхож в дворянские круги, хоть и был из более чем среднего класса. Большое наследство покойного отца, державшего мануфактуры, он потратил на призрачное признание обществом.       Когда после неудавшейся аферы с продажей королевских земель иностранцам им заинтересовалась королевская служба дознания, Алтон поднял все связи и выбил себе грамоту на службу интендантом в новых Британских колониях.             ***       Проведя ещё два дня в праздном ничегонеделании, я настолько разленился, что предложение сестры выйти на улицу – подышать свежим воздухом и погреться на солнышке – воспринял в штыки. Во мне опять проснулся рациональный страх встречи с окружающей неизведанной действительностью. Мир за пределами комнаты был враждебен, непредсказуем.       Ирен долго уговаривала меня, перемежая успокаивающие речи с весомыми и логичными аргументами в пользу выхода на улицу. Я же вёл себя как капризный ребёнок, придумывая дурацкие отговорки и пытаясь замять тему. Пока сестра, объявив перерыв в споре, глубоко дышала, досчитывала до ста – в общем всеми доступными способами успокаивалась, я прислушался к своим ощущениям.       Для меня подобная капризность была несвойственна, но страх, наложившийся на упрямство, граничащее с злобой и агрессией, породил малообоснованное желание не вставать с кровати, не выходить из комнаты. Проследив цепочку чувств, я позволил вкрадчивым словам сестры загасить мою злобу и принял её руку помощи, подавляя страх.       Из одежды мне предложили свободные штаны на двух тряпичных лямках, размахаистую рубашку и настоящие мокасины из кожи. Одевшись и попривыкнув к одежде, я вышел на лестницу и попал в цепкие тиски Ирен. Она, поддерживая меня словом и делом, помогла мне спуститься вниз, терпеливо переждала мой приступ головокружения и вывела во двор.       Щурясь от нестерпимого солнечного света, я дошёл до скамейки и плюхнулся на неё. Начиная от пяточка земли под ногами, я начал расширять свою зону комфорта – пока только глазами, но и до ног с руками дело дойдёт. Деревянная стена дома за спиной, не крашенная, чуть шлифованная. Напротив меня деревянный же забор из досок, различающийся по высоте на пять-десять сантиметров.       Дворик у дома не шибко большой – где-то три метра с довеском. Трава растёт не активно, редкими кочками, и по большей части вытоптана и общипана. Из дворовых построек есть только два корыта – в одном вода, а на дне другого вроде как лежит сено, приспанное зёрнами, которые активно и воровато клюют голуби и ещё какие-то мелкие пташки.       За забором улица по которой ходят люди в типичной одежде сельско-городского типа – не рваная и не сильно штопанная, но и испачкать при необходимости не жалко. Порой проходят с иголочки одетые господа, прикрывающие лицо платочками, но это редкость. Меня не удивляют люди в откровенно устаревших нарядах, а интерес вызывает троица солдат в красных мундирах и с ружьями.       Вышагивают охранники правопорядка расслабленно, походкой хозяев жизни. Вот на них набегает с десяток босоногих детей в грязной одежде не по размеру, крутится у их ног, парочка даже начинает ходить на голове, под громки аплодисменты остальных. Солдаты терпят не долго – один скидывает оружие с плеча и угрожающе замахивается прикладом на самого назойливого ребёнка.       Дети – в рассыпную. Босые и чёрные от земли пятки уже исчезли за углом дома, а солдаты только сейчас обнаруживают, что их обокрали. Хлопая по карманам и шаря на поясах, они громко ругаются и кидаются вдогонку за воришками. Мне кажется, они их не найдут. Одна часть меня веселится и даже злорадствует, а другая неодобрительно качает головой – воровство, это преступление, вне зависимости от того, кого и кто обокрал.       Стоит, однако, признать, что провернули дети свою операцию мастерски – не то что я, солдаты по началу ничего не заметили. Ирен, увидев, что сбегать домой я уже не собираюсь, ненадолго оставила меня и вернулась уже с корзинкой, в которой лежало её рукоделие. Хлопковый прямоугольник голубого цвета с прорезью для головы и рук. Покопавшись в корзинке, сестра вытащила связку разноцветных шерстяных нитей и хитрую костяную изогнутую иглу с дыркой не у тупого конца, а у острого.       Усевшись так, чтобы свет падал на выбранный край одежды, девушка ловко принялась за работу. Нить продевалась в отверстие, игла протыкала ткань, ныряя и выныривая из тщательно прошитой тремя швами окантовки. Ирен вытягивала нить из иглы и вынимала острую кость – нить оказывалась продета через материю. Отрегулировав по длине, девушка завязывала нить аккуратным узелком и принималась за новую.       Да, по моим прикидкам, чрез восемь часов кропотливой работы, простенькое и добротно сшитое платье обзаведётся длинными бахрамушками. К этому бы платью ещё и пояс подходящий… О, оказывается не я один такой умный. В корзинке в придачу к ниткам и иголкам лежал кожаный пояс, наполовину расшитый мутными стеклянными бусинами.       Не почувствовав никакого внутреннего протеста, я нагнулся к корзине и достал пояс на свет. Приятный на ощупь, пахнущий чем-то знакомым. Полюбовавшись, я вернул вещь обратно. Хлопнула калитка и я вздрогнул, вскидывая голову, чтобы увидеть пришедшего человека. Это оказался отец – он, прижав калитку плечом, закрыл её крючок. Знакомый жест – кажется я тоже так обычно делал.       - Как ты себя чувствуешь, Рауль? – мужчина подошёл к скамейке, взвешивая в руке бумажный свёрток.       - Хорошо, - разговор с отцом вызывал у меня двойственные ощущения. Радость от того, что он обращает на меня внимание и ужас, по той же причине.       - Давно тут сидите? – объект моего пристального внимания провёл пальцами по уже закреплённым Ирен нитям и одобрительно улыбнулся. – Есть хотите?       - Не очень, - к моему большому счастью, роль ответчицы взяла на себя сестра. – Я есть не хочу, но в готовке помогу.       - Тогда через пол часа займёмся обедом. Рауль, пойдём со мной, я научу тебя кое-чему.       Легко взлетев на невысокое крыльцо, мужчина открыл дверь и, дождавшись меня, вошёл в дом. После улицы, я плохо ориентировался в потёмках. А вот отец довольно быстро привык и, распахнув ставни на окнах, светил помещение. Проследовав за ним до его комнаты на втором этаже, соседствующей с моей, я затаил дыхание – кроме кухни, прихожей и своей комнаты я пока ничего не видел.       Апартаменты отца оказались просторнее и ухоженнее. Где у меня стоял шкаф, у него был крепкий рабочий стол. У противоположной стены были книжные полки, заваленные какими-то брошюрами и сувенирами по типу клыка какого-то животного или засохшего пучка травы. Зайдя за стол, отец вытащил из его ящика… пистолет. Кремниевый. Круто – это мнение было однозначным, как никакое другое за последнее время.       За пистолетом на столешницу легли ещё вещи – шомпол с поперечной ручкой, небольшой деревянный молоточек на недлинной ручке небольшой толщины и с коротким штырьком того же диаметра, выходящим из одной ударной плоскости, железная баночка, похожая на шайбу, каплевидная стальная пластинка на грязно-сером шнурке. Из свёртка показалась коробочка с крышкой. Меня поманили поближе, чему я обрадовался.       - Для обслуживания этого кремниевого пистолета тебе понадобится всё это снаряжение, - отец красноречиво провёл ладонью над выложенным арсеналом. – Прежде всего, ты должен понимать на каком принципе работает весь механизм.       Взяв пистолет в руки, он взвёл курок, в котором был зажат камушек - кремень. Из его объяснений и каким-то смутным знаниям из собственной бедовой головы, я понял, как это всё работает. Курок с кремнем оттягивают назад, а при выстреле кремень трётся о огниво, летят искры, которые попадают на полок, на котором должен быть порох и происходит долгожданный выстрел.       Заметив моё нетерпение и маниакальное желание прямо сейчас шмальнуть из пистолета, отец перевёл объяснения на скучную тему не боевого обслуживания. Рассказал, как смазывать дуло, как менять стёршийся кремень, как регулировать винт на курке и работать шомполом, чтобы чистить оружие. Проделав всю эту нудную, но необходимую работу под его чутким руководством, я дорвался до пороха.       Работа пороховницы, а именно ей оказался рог, оказалась элементарна. Узкое горлышко представляет из себя стандартный дозатор. Наклоняем рог горлышком вниз, затыкаем отверстие дозатора пальцем и оттягиваем рычажок подачи пороха. Вещество сыпется в горлышко, а мы постукиваем по пороховнице, чтобы пороха было ровно столько, сколько вмещает дозатор.       Мы возвращаем рычажок в положение «закрыто» и переворачиваем рог горлышком вверх – в наших руках отмеренная доза пороха на один выстрел. Высыпаем порох в ствол пистолета, стоящего вертикально. Открываем коробочку – в ней лежат шарики-пули и кружочки из специальной ткани. Ткань кладётся на верхушку ствола, выравнивается и уж в неё, строго по центру, чуть вдавливается пуля.       Потом в ход идёт пресловутый молоточек. Сначала пуля пропихивается внутрь при помощи короткого штырька – уперев его в пулю, надо ударить рукой по противоположной ударной поверхности. Утопив пулю, дальше мы проталкиваем её ручкой молоточка. Далее в дело идёт длинный шомпол – им окончательно досылается пуля до уже засыпанного пороха.       Последнее приготовление – на глаз порох сыпется на полку, так чтобы попасть и в запальное отверстие, взводим курок с первого положения, при котором заряжали, до второго. Оружие готово к стрельбе. И я на всё это убил минут пять. Конечно много зависит от сноровки и практики, но какой же это длинный процесс! Забыв обо всех осторожностях и страхах, я смотрю на отца непонимающим взглядом.       - Пап, а для чего используется этот пистолет?       - Это правильный вопрос, - кажется мужчина доволен мной. – Пистолет, это оружие ближнего боя, последний аргумента, так сказать. По сути, когда из него выстреливают, то более не перезаряжают. В ход идёт рукоять, - он показал пальцем на деревянную рукоять оружия. – Пистолетом орудуют, как обычной дубинкой. Поэтому у многих пистолетов рукояти уделяется чуть ли не больше внимания, чем стволу.       - Значит он бесполезен при противостоянии с противником, превосходящим меня числом, будь я даже самым метким стрелком?       - При наличии опасности, он используется сразу после винтовки, до которой ты ещё не дорос. Поскольку я надеюсь, что никакого противника, превосходящего или не превосходящего тебя числом, в ближайшее время у тебя не будет, то пистолет вообще не нужен. Так что считай, что я вручаю тебе бесполезное оружие для одного выстрела.       Тут я почувствовал себя неблагодарной скотиной. Мне за бесплатно дарят прикольную вещицу, проводят урок по её эксплуатации, а я кочевряжусь и отмахиваюсь. Пропищав что-то типа: «Спасибо большое, век тебя помнить буду» - я занялся разрядкой пистолета. Проделать это было как бы не сложнее, чем зарядить, но я стравился. Почистил ствол, смазал мазью из железной шайбы, расслабит винты с помощью импровизированной отвёртки, которой являлась уже упомянутая железная пластина на шнурке.       Всё приобретённое богатство я убрал в простой мешочек, лежавший до этого в ящике стола. Надо подумать над более практичной сумкой. Отец понимающе покивал моему вернувшемуся энтузиазму и пошёл готовить обед. Обнюхивать и облизывать новую игрушку я продолжил до позднего вечера, пока в нашу калитку не постучали.       Убрав оружие от греха подальше под кровать, я спустился вниз, чтобы узнать, кто же так поздно ночью к нам пожаловал. На улицу вышел отец, до этого сидевший в одиночестве на кухне перед зажжённой свечой. Послышался незнакомый и неразборчивый голос, калитка хлопнула и шаги двинулись к дому.       В неяркий свет шагнул человек. Мужчина в дорожной накидке, запылённых сапогах и прикольной шляпе – как цилиндр, только края пошире, а высота тульи меньше. Он сдвинулся в сторону и в дом вошёл отец.       - Вивьен, это мой сын – Рауль. Рауль, это наш недавний гость – Вивьен.       - Приятно познакомиться, Рауль, - мужчина протянул руку, потом поспешно снял с неё перчатку и вновь протянул.       - Мне тоже, - называть взрослого человека по имени мне было не удобно, так что я обошёлся короткой фразой без изысков. Кисть мне не во время рукопожатия не ломали, просто сжали ладонь на несколько секунд и отпустили.       Ирен, тоже вышедшая на шум, быстро накрыл стол к чаю. Из разговора я вынес немного информации. Вивьен был человеком издалека, город в котором мы имели удовольствие проживать назывался Монреаль, у моего отца какие-то дела с этим человеком. Последнее стало ясно, когда мне с сестрой безапелляционно пожелали сладких снов.       Не будь я таким уставшим, то обязательно подслушал бы дюже секретный разговор взрослых. Причиной этому был разогретый словом «тайна» интерес и уверенность, что я достаточно взрослый, чтобы знать всё, хоть краем касающееся моей жизни. Добравшись до кровати, я сразу уснул, под шёпот листьев за окном.             ***       Утро субботнего дня для города ознаменовалось выходом газеты, на первом листе которой была напечатана статья под заголовком: «Смерть колониальной свободы?». В статье говорилось о новом законе Английского парламента – законе о гербовом сборе. Согласно данному акту, все торговые сделки в североамериканских колониях: продажа газет, книг, брошюр, игральных карт и некоторых других товаров, а также оформление любых гражданских документов – облагались штемпельным сбором в пользу короны.       Новость сначала показалось людям глупой шуткой газетчиков. Ну как этот закон мог быть принят, если в парламенте от североамериканских колоний не было ни одного представителя? То есть колонии вообще ничто не могли сделать – ни повлиять на нюансы и характер налогообложения, ни узнать, куда будут направленны собранные финансы.       Парламент просто собирался трясти с людей деньги, прикрываясь резонами обеспечения безопасности колонистов. Англии после Семилетней войны нужно было снижать свой госдолг, пополнять казну за счёт новообретённых территорий и окупать затраты на содержание военной силы на границах с индейцами.       Экспрессивные обсуждения новости в кругу друзей и семьи с утра к полудню превратились в вспыхивающие по всему городу митинги. Никому не хотелось быть дойной коровой Старого Света, будь колонии хоть сто раз подданными короны. Что удивительно – новость подоспела катастрофически вовремя, плавно перенеся праведное негодование с далёкого английского парламента на находящегося под боком коменданта Уорда.       Готовившиеся к выступлению в открытый конфликт силы города активизировались. Что может быть лучше, чем не спекуляция на настроении толпы? Пара разговоров по душам с нужными людьми, несколько подкупов солдат и уважаемых граждан – жернова мельницы пришли в движение. В тему сложившейся ситуации идеально пришлась бы поговорка: «Всё перемелется – мука будет». Легендарная надпись на кольце Соломона: «Все проходит‚ и это пройдет» - в этом случае не смогла бы лучше передать всю суть положения вещей.       У русской пословицы более расширенный жизненный смысл. Да, горести и печали со временем уйду на второй план под напором новых жизненных перипетий. Если же говорить буквально – пройдя через беспощадные жернова, человек переродится, получит драгоценный опыт. Эта поговорка, как бы говорит прямым текстом: «Пройди все: огонь, воду и медные трубы – и получишь ощутимый результат.»       Вот только не каждый сумеет пережить трансформацию из злака в муку, далеко не каждый.