Лебединое сердце

      Мне было интересно наблюдать за тем, как люди, со множеством сумок в руках, покидали свои дома. Я тогда сидела на холодном подоконнике, со щелей которого сильно сквозило. А мои цветастые детские колготки никак не могли воспрепятствовать ледяным прикосновениям. Время от времени у меня зуб на зуб не попадал, но какие еще есть занятия у трехлетних детей? Я могла лишь пойти в свою комнату и, глядя в потолок, напевать знакомые мелодии, либо смотреть за тем, как отец в свой выходной день напивается до бессознательного состояния. За мои три года жизни — два из которых были более-менее сознательные — просто осточертели запахи табака, никотина и дешевых спиртных настоек, которыми мои родители увлекались каждый уик-энд. Одно радовало: они хотя бы осознавали, что нужно работать...       Я родилась в бедной многодетной семье. Мои родители были честными людьми (несмотря на то, что любили время от времени выпить). Отец и мать работали не покладая рук (если так можно выразиться), чтобы нам было чем питаться. У меня было два брата – Рома и Саша. Саша был старше меня на шесть лет, а Рома, на пять. Моя мать – Лиза Фабиш, была официанткой в местной дешевой забегаловке. А отец – Олег Фабиш, был водителем такси. Нам с братьями жилось несладко, а родителям еще хуже. Порой, казалось, что мои близкие ненавидят меня, так как я третий ребенок в семье, третий лишний.       Мы жили в крохотном съемном домике и на троих детей была одна комната.       Сколько себя помню, на завтрак у нас были сладкие сухарики с чаем, а на обед — каша или суп. Ужина, как правило, у нас вообще не было. Из-за "тяжелых времен", — как говорила моя мама, у родителей не было возможности покупать мне какую бы то ни было одежду, поэтому приходилось ходить в поношенной одежде своих братьев. Сидела она на мне плохо и в ней я никогда себе не нравилась.       Когда мне исполнилось четыре, родители отправили меня в детский сад «Солнышко». Поскольку, я была очень застенчивым и замкнутым ребенком, даже после двух месяцев проведенных с другими ребятами, я так и не смогла ни с кем подружиться.       Из-за короткой стрижки и мужской одежды первое время все думали, что я мальчик. А когда остальные узнали как меня зовут, поняли, что я девочка; их отношение ко мне изменилось. Из серой мышки, призрака я превратилась в изгоя и врага всей группы. Дети показывали на меня пальцами, смеялись и обзывали разными неприятными и обидными словами. Во время еды в столовой окружающие сторонились меня. А если кто-то начинал разговаривать со мной, то только для того, чтобы в конце посмеяться и обозвать меня. Я тогда винила во всем всех, кроме себя, не видя бревна в своем глазу. Впрочем, как и большинство людей на планете Земля.       Дети бывают гораздо злее и безжалостнее взрослых — это я знала с четырех лет, так как испытала все на собственной шкуре. Конечно, все это было детскими проделками, шалостями. Но самая невинная шалость на взгляд взрослого человека, для ребенка казалась настоящей пыткой.       Однажды в нашу группу прямо посреди семестра приняли очень красивую девочку из богатой семьи. Она выглядела словно принцесса из сказки. У нее были изумительные длинные кудрявые волосы, голубые глаза, пышные черные ресницы, румяные щечки. Обычно у светловолосых девочек были невыразительные и не особо симпатичные лица. Их брови и ресницы были такими светлыми, что не могли красиво обыграть ни одной детали портрета. А ее лицо было, словно работа лучшего художика-портретиста. Каждый дюйм ее кожы был обыгран настолько удачно и выразительно, что никото не мог отвести взгляд от ее неземной красоты. У девочки было очень доброе, ангельское выражение лица и я прежде ни у кого подобного не видела. Даже ее одежда была как у принцессы: розовое платье и белоснежная меховая накидка, а на ногах — белоснежные лаковые туфельки. Все дети сразу же захотели с ней подружиться (я в том числе). Даже воспитатели с первого дня полюбили ее. Она, как и все остальные, не разговаривала со мной, но в отличие от других не обижала. Спустя несколько недель, после того как девочка пришла к нам, она все же заговорила со мной. Было абсолютной неожиданностью то, что она не стала издеваться надо мной, напротив — сказала, что ее зовут Нелли и что очень хочет со мной подружиться. И поставила условие – если я приду хотя бы один раз в платье, она сделает так, что со мной все захотят подружиться. Я так обрадовалась возможности перестать быть изгоем, что приняла предложение.       К счастью, мой день рождения был на следующей неделе и я стала упрашивать маму купить мне платье. Сначала, она была против, так как платья были нам не по карману, но потом, обдумав все, родители решили все-таки сделать мне подарок, ценой упорного труда и экономии.       Платье сидело на мне превосходно. В нем я стала похожа на Золушку из сказки. Конечно, оно было не такое красивое, как платья Нелли, но мне оно нравилось больше всего на свете. Это было мое первое и, наверное, последнее платье — так я тогда думала. И, глядя на себя в зеркало, я видела настоящую девочку — красивую, опрятную, настоящую леди. В тот день, стоя перед зеркалом, я всем сердцем верила, что все изменится, мои сверстники полюбят меня и перестанут издеваться. Казалось, платье — мой счастливый билет в хорошую жизнь, мой спасательный трос. Но сказка кончилась, когда я пришла в садик…       Нелли встретила меня у входа в класс. Она оценивающе смерила меня пронзительным взглядом и на какой-то момент ее лицо перестало быть ангельски-добрым, оно стало как у злых мачех из сказок. Затем, девочка снова вернула себе ангельскую улыбку и, взяв меня за руку, повела к остальным. И мальчики, и девочки с изумлением уставились на меня, а затем произошло нечто, что я никак не могла предвидеть. Нелли взяла стакан с соком и вылила мне на голову. Темно-красная густая жидкость, с запахом вишни, неприятно потекла по лицу, волосам, шее, капая на мое новое платье. Все стали кататься по полу со смеха. В тот момент мне хотелось плакать не из-за испорченного платья или насмешек остальных. Нет. Мне хотелось рыдать от ярости и беспомощности, переполнявшей меня. Я стояла и даже с места сдвинуться не могла. И все, что я смогла — сжать свои крохотные, детские ручки в хилые кулачки. Нелли стала передо мной, скрестив руки на груди, и язвительно заметила:       — Что это? Нищенка решила в фею превратиться? Мерзость! Не бывать этому!       Дети принялись, по примеру Нелли, оскорблять меня, а я и слова не могла выдавить. Я не могла бороться одна против двадцати человек. Потому повернулась и направилась к выходу, но Нелли наступила ногой на мое платье, и нижнее кружево оторвалось. Мне на глаза навернулись слезы и я, не выдержав, со злостью выкрикнула:       — Отстань от меня!       Стоило мне произнести эти слова, мои сверстники накинулись на меня: стали колотить и отрывать жемчужины и стразы с моего платья. Когда я вернулась домой и снова взглянула на свое отражение в зеркале, словно проснулась. Я не была принцессой или леди, или красавицей — лишь грязной, страшной оборванкой. Я плакала, но глядя на себя, больше не испытывала ярости к ним или жалость к себе, а понимала, что заслужила такое отношение. Я была никем, во мне не было ничего особенного, и я все чаще задавалась вопросом: а зачем меня вообще произвели на свет?       Когда пришла мама и увидела меня в таком виде, она немедленно пошла к директору. Я просила ее не делать этого, но мать не слушала. В конце концов, пришел отец Нелли, поговорил с директором и тот сказал мне и маме, что если я буду и дальше продолжать лгать и обвинять других, мне придется оставить детский садик «Солнышко». Я была не против такой перспективы, но мама поверила не мне, а директору, который сказал, что я напала на других детей, а те просто защищались, и наказала меня. Вдобавок ударила, и шепнула тихо-тихо, что я позорю нашу семью. Я пыталась объяснить ей, что не лгу, но мама и слушать не хотела. Никто в семье мне не верил…       Больше всего на свете я любила сказки о принцессах, и поскольку ни компьютера, ни телевизора у нас не было (мы были настолько бедны и мама говорила, что не хочет портить нам с братьями зрение), я читала сказки, которых у нас было не много, но все же были. Саша часто читал мне различные сказки про принцесс и принцев, про ведьм и колдунов, про мачех и падчериц, про Золушку, Рапунцель и драконов, которые охраняли принцесс в замках… Я искренне верила, что такое бывает, существует где-то принц, который найдет меня и мы поженимся. И из лягушонка, гадкого утенка, я превращусь в красивую принцессу…       Когда я перешла в младшую школу, начала думать, что там отношение ко мне изменится, но мой кошмар, словно тень, преследовал меня. Нелли Армстронг перешла в ту же школу, что и я, вдобавок, мы попали в один и тот же класс. За считанные дни Нелли втерлась в доверие абсолютно ко всем, и за это же время она смогла настроить всех против меня. И хоть я перестала носить мужскую одежду, стала одеваться как все, меня по-прежнему избегали. Одно радовало — я стала умней и никогда больше в жизни не повелась бы на уговоры Нелли Армстронг..       Многие годы я ни с кем не общалась. Нелли делала мою жизнь просто невыносимой. Чем старше она была, тем казалась злей и опасней, а ее личико становилось все более милым и добрым, но только не со мной. Нелли словно получала удовольствие от глумления надо мной. Она была не просто озлобленной двуличной лицемеркой, эта девочка все видела и все знала. Она знала то, о чем даже никто не догадывался, видела то, что нормальным людям узреть было не дано. Нелли Армстронг видела сам корень, вместо огромной кроны и ствола. Одного взгляда ей хватало, чтобы понять: лжет человек или говорит правду, любит ее или ненавидит, богатый он или бедный, храбрый или трус. Казалось, с самого детства она была цинична. Нелли всегда смотрела на других свысока, оценивающим взглядом. На меня же она смотрела презрительно и видела лишь врага.       Когда я записалась в школьный хор, меня выбрали исполнять сольную часть, так как у меня был самый красивый голос (по словам учителя). Но на следующий день в хор записалась Нелли и мое соло отдали ей. Когда наш класс должен был участвовать в театральной постановке, меня выбрали на роль Белоснежки, но когда на главную роль стала претендовать Нелли, мою роль отдали ей, а мне пришлось играть злую мачеху-колдунью. Я всегда была второй и никак не могла вырваться вперед, а стоило мне попытаться это сделать, как Нелли ставила подножку, о которую я раз за разом спотыкалась. Мне было не под силу победить Нелли Армстронг. Любая ее победа сопровождалась язвительной, злорадствующей ухмылкой, а каждый мой выход в лидеры шел в ногу с объявлением о произошедшей ошибке, которая заключалась в том, что первая не я, а кто, думаю, вы и сами знаете.       Мне удалось привыкнуть ко всему: к одиночеству, насмешкам, проигрышам, бедноте, невкусным и однообразным обедам. Все это было обычным делом для меня, ведь я ничего не могла с этим поделать. Я привыкла и к тому, что родная мать считала меня неудачницей и позором семьи, к тому, что отец стал пить и к тому, что моя жизнь с каждым годом становилась только хуже.       На весеннем костюмированном балу я была в обычной школьной форме. Мама сказала, что я буду в костюме школьницы, так как на другое денег у нас попросту нет. Как обычно, Нелли и ее свита — Вика и Настя, не удержались от колкого замечания в мой адрес. Во время медленных танцев, я была единственной, кого ни один мальчик не приглашал танцевать….       Словом, Нелли была везде. Я не могла винить ее, так как все, что она говорила — правда. Она никогда не лгала, вот только от этого не становилось легче. Лишь поэтому я не винила ее, никогда не стояла на ее пути, не перечила, не грубила, вела себя тише воды, ниже травы…       К девяти годам своей жизни я отрастила длинные пышные волосы, такие , что никто не мог сказать, что я мальчик. Правда, это никак не повлияло на отношение ко мне и на мой застенчивый и нерешительный характер. Но когда я ходила в магазин или просто шла по улице, замечала, что люди смотрят на меня не так как в школе. Они смотрели на меня нормально, без косых взглядов и злых улыбок. Но независимо от этого, я продолжала видеть в себе лишь уродину. Возможно, так оно и было, возможно, все это было следствием продолжительных издевок со стороны одноклассников.       В десять лет моя ситуация не изменилась. Она даже стала хуже. Непонятно почему, Нелли невзлюбила меня еще сильнее. Она не пускала меня в класс до самого звонка, портила мои домашние задания, сбрасывала книги со стола и вытряхивала содержимое сумки, жаловалась на меня учителям и те чуть ли не каждую неделю вызывали мою маму к директору. Мать все больше разочаровывалась и окончательно перестала верить в меня. Она прекратила поздравлять меня с днем рождения, даже на словах. Все в семье, кроме Саши, ненавидели меня. В школе ко мне относились точно так же, а всем остальным я была просто безразлична. Братья часто видели как я плачу, так как мы жили в одной комнате, и плакала я буквально каждый день. Только Саша искренне сочувствовал мне, успокаивал и поддерживал. Он —единственный, кто поздравлял меня с днем рождения, кто ухаживал за мной, когда я болела, кто верил и выслушивал все то, что накипело во мне. Мой старший брат был единственным человеком на Земле, который меня обнимал...       Когда мне исполнилось одиннадцать лет, произошло кое-что очень страшное и жуткое, что навсегда осело в моей памяти и оставило след на всей моей дальнейшей жизни.       Была зима, середина февраля. Дороги были занесены снегом, а на улице была такая сильная метель, что ничего не было видно. Нас с Ромой оставили после занятий из-за плохого поведения. Я не вела себя плохо, просто Нелли пожаловалась на меня, Рома заступился, и в итоге нас наказали. До шести мы просидели в школе. А когда пришло время идти домой, метель усилилась и я позвонила папе, чтобы тот нас забрал. Машина принадлежала его начальству, но так как тот день был его рабочим, он мог забрать нас.       Я никогда не забуду папин счастливый голос по телефону. Он говорил, что скоро наши дела пойдут на лад, а еще просил подождать, так как он должен забрать маму с работы. И вот, когда мы вчетвером оказались в машине, произошло то ужасное о котором я говорила…       Из-за пурги и темноты впереди ничего не было видно. Дорога была скользкая и машину все время заносило то вправо, то влево. Отец был осторожным водителем, потому ехал на очень маленькой скорости…       Уверена, тот, кто испытывал хоть на мгновение чувство, что секунда — и жизнь кончена, хорошо понимает меня. Мгновение, когда время, словно замирает, пролетают в голове все плохие и хорошие моменты, а затем до тебя доходит, что сейчас твоя жизнь будет кончена. Именно так случилось в ту ночь. Загорелся зеленый свет на светофоре, папа нажал на педаль газа, сильная отдача машины, заставила меня вжаться в сидение. Затем я, как по заказу, повернула голову направо. Я ничего не смогла или не успела сказать. Я была заколдованная, ослепленная двумя большими огнями, которые несутся на нас. Секунда — все закончилось. Тысячи картинок пронеслись у меня в голове. Этого короткого мгновения мне хватило, чтобы осознать сколько различных вещей мне не удалось прочувствовать, узнать: любовь, первый поцелуй, окончание школы, поступление в университет, первая стипендия, первая зарплата...       Очнулась я в больнице. Мое пробуждение сопровождалось невыносимой болью всего тела и волной яркого света. Долгое время я не могла открыть глаза, посмотреть вокруг. Слышала лишь тишину и равномерное звучание кардиомонитора. Боль наполняла мое тело теплом, а этот аппарат предоставлял мне единственное веское доказательство того, что я жива.       Никогда не забуду выражение лица своего старшего брата, когда он увидел, что я очнулась. Красные уставшие глаза, истощенное и измученное лицо, и ужасная вымученная улыбка. Мне хотелось отвернуться и не смотреть на него вовсе. Но я, словно мотылек, завороженный уличным фонарем, смотрела на него, в надежде, что брат улыбнется и скажет, что родители на работе. Или, что они немного опаздывают. Меня бы обрадовало даже, если бы они не захотели меня видеть. Но брат ничего не говорил о них и Романе. Это означало лишь одно — самое худшее, что можно себе представить.       Долгие дни, может, недели, я находилась в каком-то странном состоянии: вроде как не сплю, но и не бодрствую. Мои мысли были лишь о родителях, о брате. Я не понимала, почему выжила лишь я. Ведь мое тело едва ли можно было назвать самым крепким, да и удар пришелся на мою сторону. Врачи то и дело говорили, что я в рубашке родилась. А мне от этого было лишь хуже. Почему тогда мой брат не родился в рубашке? Неужели лишь мое рождение было "особенным"?       Врачи сказали, что мне нужна операция на сердце и что они не дают никаких гарантий, что после нее все будет нормально. На самом деле это они говорили не мне, а Саше. Но по его лицу я сразу все поняла — шансы у меня маленькие. Кроме того, я нуждалась в ряде хирургических вмешательств. Долгое время я находилась в неподвижном состоянии, утопая в собственных мыслях и горечи утраты. Врачи собрали мое тело заново, подарили ему жизнь и надежду на что-то большее, чем просто вегетативное существование. И на все это ушло четыре года. Именно столько лет понадобилось моему телу, чтобы полностью прийти в себя. Я заново училась ходить, двигаться. Первое время мое тело было подобно булыжнику. Оно было неспособно слушаться меня как прежде. Специальные тренажеры, плаванье и врачи помогли нам обрести утраченное взаимопонимание. И постепенно я смогла восстановить весь свой организм (насколько это можно было).       Я не знала, откуда Саша берет такие умопомрачительные суммы на мое лечение, ведь родственников у нас не было. Только семидесятилетняя бабушка, которая почти не выходила из дому. Несколько раз я пыталась разузнать у брата, как ему удается обеспечить себя и меня, но он лишь отмалчивался или переводил разговор в другое русло.       За несколько месяцев до моей выписки из больницы Саша перестал навещать меня. Я не знала, чем было вызвано подобное, но никак не могла с ним связаться. Ни телефона, никаких его данных у меня не было. Как я узнала, с бабушкой он не проживал. А врачи лишь пожимали плечами и говорили, что деньги регулярно поступают на счет и это все, что им известно.       После переезда в бабушкину квартиру еще несколько месяцев я была на больничном. В своей комнате я обнаружила записку от Саши, напечатанную на бледо-розовой глянцевой бумаге. Она была сложена вчетверо, сверху писалось мое имя. Я думала, он напишет, что рад моему выздоровлению и позовет это отметить. Как он всегда это делал. Но вместо этого крупные черные буквы оповестили меня о том, что он уехал. И, если даже вернется, то не раньше чем через пять лет. И сухо попрощался. Не оставил никаких контактов, ничего, что могло бы связать меня с ним. Такой его поступок был нелогичным, странным и неправильным. Но я не могла винить его. Ведь четыре года своей жизни, свою юность, он потратил на меня, врачей и лекарства. Мой брат ничего не видел в этой жизни, кроме тяжелой работы, из-за меня. Потому я даже обрадовалась, что он решился бросить меня и зажить своей жизнью. В любом случае она будет гораздо лучше той, что он провел рядом со мной.       Когда мой больничный заканчивался и я с нетерпением ждала возвращения в школу и отчаянно пыталась нагнать все, что пропустила, находясь в больнице, ко мне в дверь позвонили. Я вышла и увидела молодого мужчину с картонной коробкой в руках. Это был курьер. Он попросил меня расписаться и ушел, передав посылку. В ней был ноутбук. Я была на седьмом небе от счастья, ведь у всех ребят были крутые телефоны, компьютеры, а у меня было лишь допотопное мобильное устройство, которое едва ли можно было назвать телефоном. На рабочем столе была слащавая картинка с яркими цветами и шоколадными конфетами. А на клавиатуру была скотчем приклеена бумажка с электронным адресом. Видимо, он хотел, чтобы я ему писала. А в папке на рабочем столе были отсканированные фотографии нашей семьи. Все они были наполнены радостью и весельем. Саша постарался, отобрав лучшие из них.       На обратной стороне бумажки была надпись: "Пиши в любое время, сестренка". Почерк был не его, слишком корявый. Однако, слова точно принадлежали моему брату. Возможно, он писал впопыхах, возможно, не мог сделать это сам и попросил кого-то из знакомых. В любом случае, это не мог быть кто-то, кроме моего брата.       Я зарегистрировала свой почтовый ящик и написала несколько коротких строк, ожидая ответа:       "Привет. Я вот уже несколько месяцев валяюсь дома без дела. Но на самом деле все свое время трачу на изучения формул и законов. Я пропустила гораздо больше, чем представляла, и нагнать будет очень сложно. Боюсь немного возвращаться в школу. Как мои одноклассники примут меня? Интересно, они вообще меня помнят? И почему ты так резко уехал? Даже не попрощался. Где ты живешь? Чем занимаешься? Не хочу тебя отвлекать или отрывать от важных дел. Просто интересно. Надеюсь, ты все же ответишь и не будешь меня игнорировать. Удачи тебе во всем, братик!"       Но даже спустя неделю ответа не было...