Лебединое сердце

      Когда богатые до безумия толстосумы въезжали в дома по соседству, я всегда играла во дворе. Это были семьи, чьи кошельки разрывались от наличия стодолларовых купюр, а банки были доверху забиты их деньгами, если, конечно, эти самые толстосумы не были владельцами этих банков. Как правило, у них всегда было несколько противных сыновей, которые приставали ко мне во дворе, либо у них была надоедливая и капризная дочь, которая не разрешала трогать ее кукол.       Мои родители говорили, что люди не помнят своего детства. Вернее детства на ранней стадии. Но я почему-то помнила все до последних мелочей. Помнила как не могла ходить и как тяжелый памперс не давал подняться мне с детской кровати. Как я плакала и звала маму по ночам, когда мне было страшно. Помню, как мой брат — Женя, фотографировал меня в три года, засунув сигарету в нос, и как потом в интернете было более десяти тысяч «лайков». Помню, как обожала яблочное пюре и ничего кроме него не хотела есть, но уже через два года эта еда казалась мне помоями.       С родителями я ела не часто. В основном вокруг меня плясали три глупых служанки, которые корчили разные мордочки, только чтобы я ела и не плакала. Мой брат был еще тем козлом. Честно говоря, я ненавидела его еще с двух лет, когда он свалил вину за порванную золотую цепочку на меня, а я была такой маленькой и глупой, что ничего не поняла.       Я родилась в очень обеспеченной, можно даже сказать богатой семье. Мама была в декрете всего лишь два года. Потом она, как и положено женам иностранных аристократов, отправилась вслед за своим мужем покорять новые вершины этого мира. А меня оставила на попечительство служанок, брата и подруги. Мамина подруга — Лиза, была еще той стервой. Но кроме всех ее недостатков, временами она становилась инфантильной, что жутко меня раздражало. Мама высылала Лизе чеки за то, что та заменяет мне ее. Хотя, Лиза приходила ко мне примерно раз в день-два, спрашивала как дела, пила кофе и уходила. Когда я пожаловалась маме на нее, меня обвинили во лжи и наказали, но уже через несколько дней, Женя встал на мою сторону, и мама выгнала настоящую лгунью.       В моей семье особых принципов или правил не было. Мама была строгая, папа еще строже, а когда они были вместе вообще получалась гремучая смесь. Они считали, что их дети должны во всем походить на них: от манеры общения до успешности в бизнесе и оценках в школе, поведения.       Когда родители приезжали домой, они всегда привозили мне то, что я просила: собаку, котенка, кролика, попугая. Однажды они купили мне ручную змею. Не помню, что с ней случилось, кажется просто пропала. Папа с мамой возвращались домой примерно один раз в несколько месяцев на неделю-две. Я же все остальное время была предоставлена самой себе. Брат развлекался с девочками и друзьями, ходил в школу, а я играла в игры, смотрела телевизор, бегала во дворе. Глупые служанки пытались меня развлечь или поиграть вместе, но я отказывалась. Я никогда не хамила им и говорила, что просто не хочу. Но на самом деле мне было противно. У них были ужасные руки — шершавые, неухоженные с пигментными точками и чаще всего от них пахло туалетом и хлоркой.       Когда мне исполнилось четыре, родители не возвращались очень долго. Мама вернулась только через четыре месяца. Она тогда впервые начала показывать мне картинки с буквами. Там были стишки и животные, а рядом с ними буквы. Книга называлась Азбука. Когда я не смогла отгадать ни одной буквы, мама жутко разозлилась и грозила уволить всех служанок, после чего на следующий день уехала, приказав учить меня до тех пор, пока я не научусь.       На следующий день все, кто работал у нас в доме, столпились возле меня, по очереди сменяя друг друга. Они заставляли меня учить буквы по восемь часов в день. Для ребенка четырех лет это было непосильной ношей. Я так уставала, что плакала от отчаянья, но они лишь давали мне сок и перерыв в десять минут, после чего снова продолжали. И я выучила всю азбуку за неделю. И уже через две —умела писать все буквы.       В пять лет родители отдали меня в садик «Солнышко». Я попала в группу к четырехлеткам, потому что с моими ровесниками не уживалась. В группе, куда я попала, шла отчаянная борьба за лидерство. Вика, Даниил и Леша — были моими главными противниками. Но еще с детства я пользовалась самым верным из всех правил: «Держи друзей близко, а врагов еще ближе». Этому меня научила самая молодая и противная служанка. Кажется, ее недолюбливала не только я, но и весь персонал. Но почему-то именно ее совет помогал мне на протяжении всей жизни. Сначала все вокруг полюбили меня, даже самые умные и хитрые (насколько они могли быть таковыми в четыре года). И так оставалось долго, до тех пор, пока мне не пришлось показать, кто в доме хозяин.       Началось все с Вики. Я подпустила ее слишком близко и она практически разрушила все, что я так долго создавала. Она отобрала у меня почти всех друзей, все захотели играть с ней, а не со мной...       В группе у нас была одна девочка. Она была настолько тихая и пугливая, точно мышь, что я даже не знала ее имени. Вика всегда говорила о ней в мужском роде. Это было глупо. Дети в таком возрасте всегда глупые и отчасти злые. Не могли отличить мальчика от девочки, либо не пытались. Все любили Вику только за то, что она весело подшучивала и разыгрывала Киру Фабиш: так звали эту серу мышь. Я ничего против нее не имела, но она была настолько глупой, страшной и наивной, что временами меня от нее тошнило. И, чтобы не слететь с пьедестала, я решила показать, что способна устроить более зрелищный спектакль, чем это проделывала Вика. Кинуть Кире в голову спагетти — вовсе не весело, а они хохотали над этим. Мне приходилось выдавливать из себя улыбку, но получалось как-то натянуто.       Я встретила Киру в коридоре. Когда я с ней заговорила, казалось, она сейчас начнет заикаться от страха, но стоило ей открыть рот, как я услышала властный, гордый, спокойный и одновременно уверенный голос. Вика показалась не таким достойным соперником и уж точно не самым злейшим врагом. Ими стала она — Кира. От одной мысли об этом я вздрогнула. Прежде я никогда не слышала такого голоса: одновременно спокойного и уверенного у того, кто боялся своей собственной тени. Но, несмотря на властный уверенный голос, очень схожий с моим, слова были уж слишком наивными, добрыми и радостными. Вот только теперь мне не было ее жаль.       Раньше я думала, что она просто девочка из бедной семьи, кто по своей глупости не видит подвоха. Но теперь я поняла: Кира Фабиш, вовсе не серая мышка и уж точно не обиженная девочка. Она та, кто носит сотни, тысячи масок и, непонятно почему, позволяет другим себя обижать. Ведь она даже ни разу не пробовала защититься.       Я предложила Кире прийти в платье хотя бы один раз, взамен пообещала сделать всех ее друзьями. Честно говоря, даже не думала, что она поведется на это. Неужели она и правда думала, что я всемогуща? Но, как бы там ни было, Кира с такой радостью согласилась, что я почувствовала себя никем иным как Джином или Крестной феей. И, к моему удивлению, она сдержала свое обещание и пришла в платье. Убогом, конечно, но для нее это все равно было великим достижением. Я не ожидала такого поворота событий, думала она никогда не сможет себе позволить платье. Наверное, ее мама выкинула на ветер немалые деньги для их семьи. Однако, от своего плана я отступать не хотела.       Кира зашла с таким гордым видом, что меня охватила ничем неоправданная злость и ненависть. Она так радовалась и гордилась этим деревенским сарафаном, что я не смогла себя сдержать и с отвращением выплюнула:       — Что это? Нищенка решила в фею превратиться? Мерзость! Не бывать этому! Я хотела остановиться, когда увидела ее выражение лица, но мой язык отчаянно протестовал и изливал все мое недовольство и злость на ни в чем неповинную Киру. Я хотела просто посмеяться над ее внешним видом перед всеми и сравнить ее с чем-то нелепым и смешным, но вовсе не то, что я сделала….       — Ты мерзкая и жалкая букашка, — оскорбление не обидное, но в детстве это значило многое, особенно тот тон, с которым я это говорила.       И сама того не понимая, я выплеснула сок ей на голову, чего делать не собиралась ни в коем случае. Кира расплакалась, а я до чертиков испугалась за себя, за то, какие неприятности у меня могут возникнуть. Но друзья меня поддержали и стали повторять мои слова как молитву. В голове все гудело, слова и ропот смешивались воедино, а меня все заносило, и заносило…       — У тебя даже голова в чем-то гадком. Убожество! — я размахивала пустым пластиковым стаканчиком прямо у нее перед носом.       Сок стекал с ее волос на плечи. Зрелище было ужасное. Вокруг стоял пронзительный злой гогот, а мне вдруг стало не по себе от того, что я сделала. Платье было испорчено, волосы Киры тоже, хотя отмыть их проблем не составило бы. Ее лицо было пунцовым, глаза красные, а все щеки мокрые от сока и слез. Она резко развернулась и хотела уйти, но я попыталась ее остановить. Хотела, возможно, извиниться. Но до ужаса длинное платье стало мне помехой и я случайно наступила на него, отчего нижнее кружево оборвалось, и вряд ли его можно было бы обратно пришить.       Я открыла рот, чтобы извиниться, умолять о прощении, я едва не плакала, так мне было стыдно и неловко. Но закрыла рот так же быстро, как и открыла, когда Кира развернулась ко мне и со злостью выплюнула:       — Отстань от меня!       От ее агрессии я опешила. В жизни бы не подумала, что так можно разозлиться из-за какой-то вещи, тем более дешевой. Она отбила у меня всякое желание извиняться. Но когда я увидела, как разозлились мои друзья — испугалась за Киру. И мальчики, и девочки накинулись на нее. Стали колотить, обзывать и отрывать жемчужины с ее платья. Я в этом не участвовала, но и перечить им не могла. Через пару минут Кира убежала, а я, дабы защитить себя, солгала всем — родителям, воспитателям.       Я сказала отцу, что Кира меня обижала, обзывала. Списала всю свою вину на нее, оправдала себя во всех смыслах этого слова и наплела им про то, что Кира сейчас прибежит и будет выдумывать небылицы обо мне. Про сок я не сказала ни слова. Потом моих родителей все-таки вызвали к директору, а следом за ними — мать Киры. Через некоторое время мать с дочкой вышли из кабинета, а моя почему-то задерживалась. Я вся тряслась, понимая: либо меня накажут, когда узнают правду, либо накажут Киру, поверив в мою ложь. Оба варианта были ужасными, но последний, конечно, внушал больше надежды.       Когда вышла мама Киры, я вжалась в стену от страха. Она вылетела из кабинета директора, оглушительно хлопнув дверью. Никогда этого не забуду. Она кричала на Киру, говорила, что ее дочь — позор всей семьи, а та, опустив глаза в пол, смиренно выслушивала. Потом мама резко схватила Киру за руку так, что та дернулась всем телом, и потащила по лестнице. Девочка несколько раз споткнулась и я слышала как она захныкала, но от этого ее мать лишь разозлилась и сильнее дернула, отчего Кира пролетела через две ступени и упала на колени, расплакавшись. У меня сердце в пятки ушло, когда поняла, что все это из-за меня, что Кира не виновата и что ее мама не должна так поступать со своим ребенком.       И потом, когда я снова и снова возвращалась в садик, я молчала, пытаясь не привлекать к себе внимание Киры. Ох, как же я ее боялась! Я просыпалась и засыпала с чувством вины. У меня была всепоглощающая паранойя по поводу того, что Кира рано или поздно отомстит мне. Но шли недели, месяцы, а она была ниже травы, тише воды.       Больше всего на свете я ненавидела только сказки. Они нравились всем детям, но не мне. В сказках всегда счастливый конец. И всегда после долгих страданий главным героиням доставались принцы. У меня же такого никогда не было и не будет.       Родители были недовольны моим поведением и характером, потому решили меня отдать в муниципальную школу, где все дети равны и где бы никто не знал насколько я богата. В первый же учебный день, когда я решила начать новую жизнь без вражды и подлости, в школьном коридоре я столкнулась с ней — Кирой Фабиш. Она смотрела на меня как на монстра и в ее глазах я видела ничто иное как страх.       — Кира, — выдохнула я.       У меня зуб на зуб не попадал от нервов. Я боялась, что Кира расскажет всем окружающим о том, как я поступала с ней. Мне было невыносимо стыдно и я, возможно, извинилась бы перед ней, но что-то не позволяло мне так поступить.       — Ты будешь учиться в 1-А?       Каким бы обыденным ни казался этот вопрос, звучал он, словно угроза. Было ощущение, что если я отвечу положительно, то умру в эту же секунду. А если испугаюсь и солгу, меня ждут кошмары гораздо хуже смерти. Потому из запланированной позиции защиты, я перешла в нападение.       — Естественно. Думаю, ты тоже.       Я с легкостью распознавала настроение людей по их лицам. Могла точно определить как человек был настроен по отношению ко мне. Лицо Киры было настолько негодующим, озлобленным, хмурым, что я могла наверняка сказать — мы попали в один класс.       — Ну что же, удачи, — опустив глаза в пол, пробормотала она. Видимо, лицемерие не было ее коньком, раз Кира вмиг ослабила позицию, прекратив сверлить меня взглядом.       Моя "подруга" села за третьей партой в среднем ряду, а я — позади нее, чтобы подслушивать и наблюдать. Я была серьезно настроена помешать любому ее разговору и знакомству с новыми одноклассниками. Потому, когда к Кире повернулась девочка, сидящая перед ней, я стала насторожено вслушиваться в каждое их слово. К моему удивлению, Кира так сильно стеснялась или просто была слишком скучной и глупой, что ни одно ее знакомство не прошло успешно. Как правило, все разговоры одноклассников с Фабиш заканчивались через две минуты. А я за два дня познакомилась со всеми детьми и склонила многих на свою сторону, лишив Киру возможности сделать их своими друзьям. Таким образом я приобрела какую-никакую уверенность в том, что уже никто не сможет сделать меня изгоем, публично унизить или поверить словам Киры.       Целый год Фабиш старалась не попадаться мне на глаза. Со временем я даже расслабилась и перестала ее воспринимать как врага или соперника. Она превратилась в обычную одноклассницу, с которой я не общалась. Но стоило мне хоть немного засмотреться в другую сторону, отвлекаясь от этой девчонки, она внезапно показала мне клыки.       Кира решила прославиться и стать всеми любимой, став солисткой в школьной постановке. Голос у девочки был сильным и в то же время очень нежным, не детским, а довольно-таки изящным (для такого возраста). Я позавидовала ей и попросила родителей сделать меня солисткой. Я плакала, закатывала истерики, злостно требовала, топала ногами, била посуду до тех пор, пока мать не сдалась и не уладила проблему деньгами. Я была так горда собой, что не могла нарадоваться. А когда увидела опустошенное пораженческое лицо Киры, меня окатила безумная волна восторга. Никогда прежде я не испытывала подобного удовольствия. Победа над ней была самым приятным происшествием, которое происходило со мной. И я даже не задумывалась о справедливости ее поражения или о благородстве, честности. Все это казалось второстепенным. Я ведь выиграла, так какая разница каким методом?       Когда мне было девять, учителя устраивали пышный, грандиозный весенний бал. Все мы должны были одеться как герои из фильмов и сказок. Я готовилась к этому дню довольно долго. Тщательно продумывала свой образ, рисовала различные варианты моего платья, делала подборку фотографий, пересматривала старые фильмы, сказки и перечитывала литературу. Мы пошили на заказ восхитительное платье Белль из мультфильма «Красавица и чудовище». Оно было почти полностью золотое. Мои волосы, соприкасаясь с шелковой тканью платья, отливали еще большим золотом. Я была похожа на солнечную фею или ангела (не знаю, носили ли ангелы когда-нибудь золотые одежды).       На балу все мальчики приглашали меня танцевать. Несмотря на то, что все тогда были маленькими, глупыми, неспособными влюбляться детьми, мне казалось, что в меня влюблен целый мир. И, когда все девчонки развлекались, веселились и хохотали, обсуждая чьи-то забавные выходки, или рассказывая очередные скучные истории о своей жизни, я замечала лишь ее — Киру Фабиш. Девочку, которая стояла в стороне от всех, несмотря на то, что ее никто не гнал, никто не обижал. Видимо, она считала себя выше других, думала, никто из присутствующих ее не достоин. Хотя, временами, я сама признавала то, что Кира была гораздо умнее всех нас.       Ее взрослое выражение лица, необычайная сдержанность, уверенная и властная интонация, а также то, как она держалась в социуме, какой сильной была. Она оставалась спокойной, когда я подговаривала одноклассников забрать и спрятать ее школьную форму, чтобы она получила выговор за пребывание в спортивном костюме. Никакие мои проделки не могли заставить Киру снять маску уверенности и безразличия. Не знаю почему, но с каждым неудачным разом ее разозлить, мне хотелось проделывать это снова и снова. Я не могла остановиться, отчего лишь страдала. Издевки над Кирой Фабиш не делали меня лучше, не поднимали настроения — лишь унижали.       Во время бала, казалось, для Киры не существует других людей. Создавалось впечатление, что для нее есть лишь она сама и где-то вдалеке стою я. То, как девочка смотрела на меня, заставляло мое тело каменеть в нерешительности. Хотя в глубине души я знала, что Кира ничего уже не сможет сделать. Меня изумляло то, что находясь на балу в школьной форме, в то время как другие дети были разодеты, эта девчонка умудрялась смотреть на меня свысока. Я понимала, чем вызвано такое высокомерие. Уверена, Кира знала насколько красивыми были ее волосы. Они выглядели лучше самых дорогих париков, были до невозможного идеальны. Признаться честно, я завидовала. Кира не была замарашкой, какой я ее считала когда-то. Она была симпатичной, возможно, красивее меня, вот только денег на уход за собой не было.       Кира Фабиш обладала симпатичным крохотным личиком с темными блестящими глазами. Они по какой-то причине всегда были влажными от слез, что придавало ее облику некую загадочность. На веках у нее была такая сумасшедшая палитра красок, что первое время я была уверена, что Кира красится тенями. Глаза и брови выделялись на ее болезненно бледном лице подобно свету в темноте. Их просто нельзя было не заметить даже издалека. Как же я ей завидовала! Я-то всю жизнь пользовалась косметикой, а этой девочке не нужно было тратить время и деньги, чтобы быть привлекательной. Казалось, если Кира Фабиш накрасится, даже звезды померкнут во тьме.       Мне стало не по себе, когда три танца подряд Кира в упор смотрела на меня. Я бросила своего партнера и направилась в ее сторону. Стоило мне подойти к ней ближе чем на метр, она внезапно растерялась и отшатнулась от меня как от прокаженной. Это меня задело и я не стала подходить к ней еще ближе. Музыка гремела и я не была уверена, что Кира Фабиш меня услышит, но все равно сказала:       — Я больше не могу так. Хватит! Перестань смотреть на меня! Хватит меня ненавидеть! — заорала я.       Все, что накапливалось во мне — зависть, печаль, страх, злость, отчаянье, ненависть — взорвалось именно в этот момент.       — Я не виновата в том, что произошло тогда! Ты сама во всем виновата! Нечего было слепо доверять незнакомке, — яд сочился из моих уст.       Я ожидала, что Кира тоже выплеснет всё, но этого не произошло. И девочка лишь коротко ответила:       — Хорошо. Но больше никогда не подходи ко мне.       Эти слова были такими холодными, что меня пробил озноб. Еще несколько долгих дней я, как безумная, раз за разом прокручивала у себя в голове ту картину: чересчур громкая музыка, кругом мелькают силуэты веселящихся ребят, Кира смотрит на меня как на ничтожество, а я буквально схожу с ума от переполняющих эмоций.       На следующий год, когда нам было по десять, произошло одно недоразумение за которое мне стало стыдно даже больше, чем за порванное платье. Однажды я принесла в школу свой дневник. Не знаю, зачем это сделала — скорее всего по глупости. И он пропал; кто-то украл частицу моих самых сокровенных мыслей. К концу перемены в класс вошла Вика — девочка, с которой мы были знакомы еще со времен "Солнышка". Она сказала, что в классе оставалась только Кира и никто другой не мог его забрать. Я сопоставила эти факты и решила, что Фабиш в любом случае захотела бы прочитать, что я там писала, чтобы найти мои слабые стороны и загнать в угол.       Я подстерегла ее после школы и выхватила сумку у нее из рук. Девочка опешила и попыталась сопротивляться, но я ловко оттолкнула ее, поскольку была немного выше и сильней. Затем я расстегнула змейку и вытряхнула все содержимое на асфальт. Кира с презрением посмотрела на меня; на ее глаза навернулись слезы. Это остановило меня всего на секунду. Я заколебалась, но быстро пришла в себя и продолжила:       — Где он?! — закричала я. — Где мой дневник?!       — О чем ты? — всхлипывая спросила она.       — Только ты была в классе, когда его украли. Зачем он тебе?       — Нелли, я не брала… — собирая разбросанные вещи, бормотала она.       — Я тебе не верю. Верни то, что взяла и я забуду об этом.       — Думаешь, если я бедна, то буду красть твои вещи?       Дело было не в бедности. Я не понимала, почему Кире только это пришло в голову. Неужели она не видела, как сильно я ее боюсь? Неужели думала, что ненавижу из-за того, что у нее нет крутого смартфона или брендовой сумки?       По ее растоптанному лицу я сразу же поняла, что моя одноклассница не была виновной в чем-либо. Фабиш была слишком честной и чересчур трусливой, чтобы украсть что-то. В глубине души я знала, что надо извиниться, но мой язык отчаянно сопротивлялся. Я не могла унижаться перед врагом. Кроме того, гордость не позволяла сказать «извини». Потому я просто надменно заявила:       — Оставь его себе. Там все равно нет ничего важного.       Кира еще раз едва слышно повторила, что не брала дневник, но я уже уходила. А когда обернулась, чтобы проследить за ее действиями, увидела плачущую девочку, сидящую на сыром от дождя асфальте...       После этого случая мы с Кирой не сказали друг другу ни слова год и два месяца. Если быть точнее, не говорила лишь Кира, а я занималась бесконечными оскорблениями и унижениями своей одноклассницы. Я считала, если добьюсь от нее какой-нибудь злобной реакции, как тогда в "Солнышке", перестану чувствовать свою вину. Если бы оказалось, что моя совесть чиста, и Кира получала по заслугам, эта история не имела бы продолжения. Она бы завершилась сразу после ее оплеухи или ругательств. Но мне ничего не удалось добиться, кроме холодного безразличия и косых взглядов.       Последняя моя выходка сыграла злую шутку с Кирой и ее семьей. Сказать, что я жалею? Нет. Тогда бы я не добилась всего, что есть у меня сейчас.       Не помню конкретно, что я сделала и как, но обвинила в этом ее. Я ожидала, что Кира сможет за себя постоять и тогда я бы точно смогла вывести ее на чистую воду. Однако, мои планы были разрушены, когда вмешался ее брат. Пришлось импровизировать, чтобы выйти сухой из воды. По моей вине наказали их обоих. Они остались в школе после занятий, кажется, чтобы убирать кабинеты или расчищать снег. А потом Кира исчезла. Я не видела ее около месяца.       На протяжении всего этого времени я строила грандиозные планы насчет Киры. Мне казалось, что как только она вернется в школу, я смогу вывести ее начистую воду. Эта мысль так крепко вцепилась в мое сознание, что я ни о чем другом думать не могла. И с каждым днем ожидания ее возвращения, моя скука перерастала в грусть, а грусть — в тоску. Безумно хотелось, чтобы моя одноклассница вернулась. Удивительно, но ее присутствие доставляло гораздо больше удовольствия, чем походы по магазинам или прогулки с Викой или другими девчонками.       А потом наш классный руководитель разрушил все мои ожидания и надежды. Стоило ему произнести эти слова, я почувствовала необъятную пустоту внутри себя. Словно семья Фабиш была моей собственной. Мне стало так неприятно, будто бы я была виновной в их смерти. Но Кира осталась жива. Вся ее семья погибла в аварии, а она — нет.       Несколько недель, может, месяц, меня мучили угрызения совести. Кира не оставляла меня ни на минуту. Она мне даже снилась. Преследовала меня, словно ее дух отделился от тела и круглые сутки был занят местью. Мне пришлось приложить массу усилий, чтобы набраться храбрости и отправиться к ней в больницу. Я решила, если извинюсь перед ней, мне полегчает. Я была готова молить о прощении до скончания веков, лишь бы избавиться от этого ноющего чувства в груди. Потому я купила огромный букет цветов, кулек сладостей и фрукт, спаковала все это в красивую плетенную корзинку и направилась к ней в больницу.       Дверь в ее палату была приоткрыта; Кира спала. Ее окружали трубки, бинты, какие-то аппараты, а она все равно равномерно посапывала. Конечно, ведь ее совесть была чиста, в отличие от моей.       Не шевелясь, я просидела около ее кровати несколько часов. Из-за долгого пребывания в одном положении все мое тело начало ныть. Но я все равно боялась пошевелиться, словно это могло причинить кому-нибудь вред. Долгие часы я вспоминала все плохое, что причинила ей. Пакостей было столько, что не сосчитать. А вот хороших дел не было вовсе. Хотя, нет. Было одно. Однажды у Киры закончилась ручка во время контрольной работы и я дала ей свою. Она не знала, что это моя, так как я передала ее через Вику.       А потом в палату зашел Саша. Я тогда не была с ним знакома, но сразу поняла, что это ее брат. Ведь они были так похожи! У него были все те же кукольные черты лица, что и у Киры. Правда, в несколько грубоватом стиле. У него был очень благородный профиль: чистое светлое лицо, темные глубокие глаза, черные брови, прямой небольшой нос и тонкие бледно-розовые губы, словно вышитые атласными нитками.       Парень удивленно посмотрел на меня и, подойдя ближе, наклонился ко мне, чтобы что-то прошептать. Его губы касались моих волос, а дыхание согревало шею.       — Давай выйдем.       Меня смутила наша близость. Ведь Саша был гораздо старше и такой красивый, что мне становилось не по себе.       — Я не знал, что у Киры были подруги, — сказал он, выйдя из палаты.       — Мы не подруги, — поспешно ответила я.       — Тогда почему ты здесь, так еще и… — парень оценивающе взглянул на меня. — Ты ведь плакала, — я правда немного прослезилась, но не ревела. Потому довольно уверенно ответила:       — Ни в коем случае. Просто тушь случайно размазала, — я умела говорить тоном, не принимающим пререканий и продолжила: — Я принесла фрукты и сладости. Ей ведь можно сладкое?       — В небольших количествах, разве что, — Саша пожал плечами, словно был не уверен в своем утверждении. Это меня немного удивило. — Так какие у вас были отношения с моей сестрой?       — Мы учились в одной школе, — лишь пробормотала я.       Мне внезапно стало страшно. Я вспомнила в очередной раз, сколько боли причинила этой девчонке. И если она все рассказала своему брату, думаю, меня бы ждали огромные проблемы. Поэтому я решила перестраховаться:       — Меня зовут Нелли Армстронг, — и Саша с легкостью пожал мою руку в ответ.       Я внимательно наблюдала за его реакцией, взглядом. В нем не было ни намека на то, что парень знал, кто я такая. Это заставило меня немного расслабиться.       — Неужели Кира не рассказывала обо мне? — убедительно удивилась я.       — Я бы точно запомнил такое имя, — Саша улыбнулся.       Если бы в тот момент он ответил иначе или не улыбнулся так великолепно, возможно, эта история закончилась бы именно на этом моменте. Но ей суждено было продолжиться.       Его улыбка обезоружила меня. Вся моя спесь вмиг улетучилась. Впервые в жизни я почувствовала как кровь приливает к лицу.       — Мне пора идти. Не говорите Кире, что я приходила.       — Но почему? — изумился он.       — Пообещайте, — настаивала я.       Но вместо простого "обещаю" этот парень отчитал меня. Сказал, чтобы я не указывала ему и что он не такой старый, чтобы я обращалась к нему на "вы". И когда он подошел ко мне ближе, открыто демонстрируя свое превосходство, я внезапно почувствовала себя маленькой и беспомощной. Вся моя неиссякаемая сила духа куда-то улетучилась, оставив меня в самый нужный момент.       — Я ведь не такой старый, правда? — звучало так, словно он не простит, если я не соглашусь.       — Правда.       Мой голос звучал так кротко и тихо, что я чуть не провалилась под землю от смущения. Никогда еще голос Нелли Армстронг не давал слабину.       — Я не скажу Кире, что ты приходила, — с легкой ухмылкой произнес он, отходя.       Через пару дней все вернулось в нормальное русло: я снова начала ходить в школу без опозданий и учиться лучше всех в классе. Научилась не думать о Кире и даже не вспоминать о ней.       Дни шли абсолютно обыкновенно: я общалась с одноклассниками, а те приглашали меня на вечеринки. И я всегда отказывала, так как ненавидела шумные места с большим количеством людей. У меня всегда перехватывало дыхание, будто они отнимают у меня весь кислород.       Однажды я потеряла сознание во время вечеринки, которую устраивал мой брат. Толпы пьяных подростков, шум и духота. Я хотела выйти из дому, но они постоянно просили что-то принести. Мне тогда было меньше десяти. В детстве я не могла противостоять толпе, ибо была слишком зациклена на мнении окружающих. Потому упала в обморок прямо посреди гостиной.       Когда мама приехала из США, моя жизнь стала по-настоящему невыносимой. Нельзя, конечно, плохо думать или говорить о своих родителях, но я не уважала эту женщину. Она была очень раздражительной и лицемерной. Всегда делала вид, что все замечательно, притворялась лучшей женой и матерью перед другими, а на деле была еще той стервой. Стоило нам остаться наедине, происходила ссора. После ругани мать всегда покупала билет на ближайший рейс и оставляла меня.       — Нелли, выйди пожалуйста, — она нетерпеливо молотила кулаком в дверь моей комнаты.       Я ничего не ответила и сделала музыку громче. Она еще несколько раз постучала, и я услышала как щёлкнул замок (у нее был запасной ключ). Дверь распахнулась и вновь начался бессмысленный разговор:       — Зачем закрываться если знаешь что у меня есть ключ?       — Нужно будет сменить замок, когда ты уедешь.       — А если я не уеду? — через некоторое время спросила она, а я лишь недоверчиво выгнула бровь дугой.       — Можно подумать, ты сможешь остаться.       — Нет, — выдохнула она. — Я хочу забрать тебя с собой.       — В Америку? И что я там буду делать?       У меня уже был опыт поездки в США с родителями. Никогда этого не забуду. Кучки отвратительных детей, чужаков. Мне там было не по себе. А после драки в школе, родители согласились отправить меня домой.       — Ты уже взрослая. Будешь мне помогать и параллельно учиться. Я хочу, чтобы ты заняла мое место в компании, понимаешь? Этим должна заняться ты, а не Женя.       — Почему? Он ведь намного талантливее, послушнее и умнее меня. Не ты ли это говоришь при каждом удобном случае?       — Этим должна заниматься девочка…       — Тебе известно, что такое гендерная дискриминация? — я отлично знала какие слова и с какой интонацией (надменной)способны спровадить мать.       — Если бы с тобой можно было говорить как с нормальным ребенком, я бы в жизни ничего подобного не сделала! — закричала она. — Будешь продолжать себя так вести, я уеду!       — Вперед. Можно подумать, тебя кто-то удерживает.       Она встала с моей кровати и вылетела из комнаты, со всей силы хлопнув дверью. Я лишь вздрогнула, повторяя про себя, что это меня абсолютно не волнует.       Я выключила музыку и подошла к окну. Алексей — наш водитель — складывал вещи в багажник, а мать о чем-то говорила по телефону садясь в машину. Я дождалась пока они уедут и спустилась на первый этаж. К моему несчастью, я столкнулась с Женей. Он держал в одной руке бутылку пива, а в другой — сигарету. Выглядел он, как обычно, потрепанно.       — Мама знает, что ты куришь? — с угрозой спросила я.       — С чего бы?       — Ясно, — я направилась в кухню, но Женя схватил меня за локоть:       — Ты же ничего ей не скажешь.       — Мне вообще плевать на тебя. Делай что хочешь. Это меня никак не касается, — прошипела я. Но на самом деле собиралась его потом шантажировать этим, или принизить в глазах родителей в самый неподходящий для братца момент.       — Вот и отлично, — он буквально выплюнул мне в лицо струю дыма; я закашлялась. А брат ушел, видимо, довольный собой.       Мы с Женей никогда не скрывали неприязнь друг к другу. Враждовали так долго, что я не помнила из-за чего конкретно. Может, просто сотни обид наслоились друг на друга, превратившись в причину ненависти. Думаю, если бы меня задавила машина, ему было бы плевать. Может, такое известие его бы даже порадовало.       Когда я вышла на улицу, город показался еще более шумным и чужим, чем всегда. Погода была отвратительной, но я не привыкла отменять запланированное. На самом деле ничто не могло заставить меня отступить от задуманного, разве что смерть или конец света.       Алексея не было и я пошла на автобусную остановку. Спустя десять минут подъехал нужный мне автобус, который бы отвез меня в кафе, в которое я очень часто ходила. Атмосфера и официанты были приятными и это место было достаточно спокойным для того, чтобы я смогла выпить свой любимый кофе, поужинать и подумать.       Я доехала за десять минут. Стоило мне выйти из автобуса, в воспоминаниях промелькнуло лицо Киры. Думаю, если бы Кира увидела меня в автобусе, хотя идти не не более пятнадцати минут, она бы посмеялась или сочувственно покачала головой — как она обычно делала.       Я была в нескольких метрах от кафе, когда мужчина, проходящий рядом, внезапно схватил меня за руку, резко потянул, отчего я чуть не упала, и, воспользовавшись моментом, выхватил мою сумочку и побежал прочь.       — Стой! Вор! — закричала я.       Но тем нескольким людям, что могли воспрепятствовать преступлению, было плевать. Они расступились, когда вор пробегал рядом, и с безразличными лицами продолжили свой путь, словно ничего не случилось.       Я в очередной раз подчеркнула, что никому нет никакого дела до проблем окружающих. Истекай я кровью, они бы сначала обчистили мои карманы, а потом уже вызвали "скорую". Хотя, не факт. Может, я бы так и осталась умирать в одиночестве. И никому не было бы до меня никакого дела. И я была такой же: тоже прошла бы мимо.       — Нелли? — его голос заставил меня вздрогнуть. — Каким ветром сюда занесло? — с улыбкой спросил Саша.       — Я… — что-то сдавило горло. Голос предательски дрожал от перенапряжения.       — Ты в порядке? — встревожено спросил он, подходя ближе.       — Конечно, — с уверенностью заявила я и сделала шаг назад.       — Выглядишь напуганной.       — Все нормально, — я беззаботно улыбнулась. — Так вышло, что какой-то ненормальный выхватил мою сумочку. Вот и стою здесь, не зная, что делать.       — Понятно, — несмотря на мои слова, Саше, очевидно, это показалось забавным и он весело улыбнулся. — Значит, все в порядке и ты не напугана из-за того, что тебя ограбили. Молодец. За самообладание можно спокойно ставить пятерку с плюсом, — я стиснула руку в кулак, разочарованная тем, что он не поверил в мои слова. По-правде, я никогда не расстраивалась из-за денег, ведь это просто бумажки. Я выглядела напуганной лишь потому что не знала чем расплатиться в кафе и как добраться до дома, будучи на такой высокой шпильке. — Ты приехала сюда, чтобы увидеться с кем-то? Это место не самое приятное. Тут много бродяг и бандитов; лучше не ходи здесь по вечерам.       — Я приехала сюда, чтобы поужинать.       — Одна? — он удивился.       — Да.       — Но зачем? Дома не кормят? — Саша усмехнулся.       — Я люблю это место. Здесь спокойно, — я пожала плечами, не зная истинной причины. Я ходила в это кафе несколько раз в месяц на протяжении двух лет. И не задумывалась почему. Просто шла, потому что привыкла это делать. — А ты? Ты никуда не спешишь?       — Нет, — Саша покачал головой. — Тебе повезло, потому что я как раз направлялся именно в это кафе. Пошли, — он приобнял меня за спину, подталкивая вперед, но я резко остановилась:       — Но у меня нет денег, — мне было так неловко это говорить. В жизни бы не подумала, что мне когда-нибудь доведется говорить эти слова. И стоило мне их произнести, как — я уверена — стала красной, как помидор, от стыда.       — Я знаю, — небрежно бросил он. — Но ты ведь приехала сюда, чтобы поужинать. Я угощаю, — он сделал элегантный жест рукой, распахивая передо мной дверь.       — Нет, не стоит, — я попятилась назад.       Саша лишь рассмеялся и, словно не услышав мои слова, впихнул меня внутрь и усадил за ближайший столик.       — Что будешь заказывать?       — Ничего, — я скрестила руки на груди и угрожающе уставилась на него. — Это преступление против прав человека. Ты силой заставил меня войти.       — А вот и нет, — игриво отрезал он, не отрываясь от меню. — Ты хотела пойти и говорила прямо противоположное тому, что думала.       — Ты не можешь это утверждать.       — Могу, — все тем же беззаботным тоном отвечал он. — Последний шанс, Нелли. Делай заказ, — он положил меню на стол и посмотрел на меня. В его глазах читался вызов. Такой сильный и открытый, что все мое смущение ушло точно так же быстро как и пришло.       — Если ты настаиваешь, то у меня нет выбора. Я буду «американо» и салат с куриной печенью.       — Неплохо, — хмыкнув, ответил он и, позвав официантку, сделал заказ. — Ты ведь всегда это ешь, да? — поинтересовался он как только мы снова остались вдвоем.       — Не всегда, но часто.       — А почему именно это?       — Нужны причины чтобы кушать то, что тебе нравится? — вопросом на вопрос ответила я. Невнятно качнув головой, Саша продолжил смотреть на меня все с тем же вызовом. — А ты? Часто здесь ужинаешь?       — С тех пор как Кира в больнице — почти каждый день, — с грустью в голосе ответил парень.       Я вздрогнула лишь от упоминания ее имени. Саша это заметил и внимательно посмотрел на меня, но я достаточно быстро взяла себя в руки.       — Расскажи, какие у вас были отношения, — через некоторое время произнес Саша.       — Мы просто очень много раз пересекались друг с другом. И имели общих друзей. — Сухо ответила я. — Я же уже говорила: мы не были подругами.       — Ты не хочешь об этом говорить?       — Просто рассказывать нечего, — солгала я.       — Тогда почему ты пришла к ней и плакала?       — Я не плакала. Просто было грустно. Многие скучают за ней и я в том числе, — несмотря на все, что я делала — действительно скучала.       — А почему тогда попросила не говорить, что приходила? — как-то недоверчиво спросил он.       — Не хотела, чтобы она знала, что я ее не дождалась. Может, в следующий раз я притащу в больницу еще парочку девчонок и мы ее развеселим. Просто, это должно быть тайной, чтобы получился сюрприз. Понимаешь? — эх, как же я не любила лгать, но это, как ни странно, получалось у меня лучше всего.       — Хорошо, — Саша просиял, поверив в мою ложь. — Я рад, что у моей сестры есть такая хорошая подруга.       От этих слов у меня перехватило дыхание. Я жадно пила горячий напиток, обжигая рот. Я не была подругой Киры. Не была хорошей. Но ужинала за счет ее брата и рассказывала о том, какая я благодетельница, пока Кира была прикована к постели по моей вине.       Внезапно меня начало тошнить. Рвота подкатывала к горлу так быстро, что меня захлеснула волна жара и страха. Я боялась вырвать на глазах стольких людей, на глазах Саши.       — Мне пора, — коротко буркнула я и выбежала на улицу, не дождавшись его ответа.       Через несколько минут меня вырвало. К счастью, я успела добраться до самого одинокого переулка в районе.       Не знаю, чем был вызван мой недуг, но явно не отравлением. Не могу поверить, что я так перенервничала из-за Киры, что чуть не оказалась в столь унизительном положении!