Your Rules and Wisdom Choke You

------------- Примечания автора: В тексте встречается описание и (или) упоминание насилия, военных преступлений, казней. Пожалуйста, учтите при чтении, что в этом фанфике присутствует ангст в больших количествах. Если вы к этому не готовы – воздержитесь от ознакомления. Заголовок взят из песни Radiohead – Exit Music (for a film). Для целей фика я считаю, что Рей – дочь Люка. Это очень грустная вещь, которая может уничтожить остатки любви во Вселенной, привести к повышению уровню разводов и депрессии. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие и читайте осторожно. Благодарю SamichMachine за вдохновение. Но все слезы и негодования по поводу ангста этого фика должны быть адресованы мне, поскольку мои вдохновители настаивали на счастливом конце, но я не посчитала это правильным. Справедливого приговора никто не должен избежать, тем более, в фике, события которого перекликаются с Нюрнбергским процессом. В конце работы вы встретите еще несколько примечаний. ------------- Хакс разложил на поцарапанном столе карты, которыми развлекал в последнее время свое одиночество, зацепился взглядом за белую полоску, пришитую к тюремной робе. Было непривычно видеть это имя полностью. Брендол Хакс, точно как и его отец. Никакого звания, ничего. У военных преступников не бывает иного, кроме как имени и нескольких цифр. Генерал уничтоженного Первого Порядка, призрак звания, которого у него теперь не было. Эта потеря ощущалась почти ампутацией, и Хакс изучал свои новые чувства осторожно, даже с любопытством. Точно так же, любопытно и с недоверием он трогал языком лакуну в десне, там, где когда-то был зуб. Да, Хакс познакомился и с утратой физической целости – его тюремщики обращались с ним весьма пристойно, но в первые часы его заключения случилась небольшая неприятность. И она стоила ему верхнего клыка и разбитой губы. И если с губой через несколько дней все уже было в порядке, то зуб он потерял навсегда. Так закончились его дни, дни, которые он отдал своему государству с любовью и верностью – его юность, его детство, бесчисленные часы тренировок и службы. Все стало не более чем космической пылью. Которой, как Хакс знал, он и сам станет очень скоро, когда фарс этого суда закончится. Они собираются казнить его, сжечь его тело, вышвырнуть останки в космос – чтобы никто не мог оплакать его. Даже собственные родители. Его отец умер, как Хакс узнал в заключении, от удара, когда услышал, что его сын схвачен, а ему самому скоро предстоит как одному из офицеров высшего эшелона Первого Порядка оказаться на скамье подсудимых. Мать Хакса исчезла, сбежала, затерялась среди тысяч беженцев, истерзанная мыслями о перспективе будущих репрессий. Хакс не мог ее винить – он бы посоветовал ей поступить так же. Он даже находил себя вполне удачливым. Другие потеряли намного больше. Те немногие люди, к которым Хакс испытывал привязанность, не должны были пострадать из-за его свержения, думал он. Собрал самодельную колоду для игры в сабакк обратно, медленно перетасовал карты и снова разложил их перед собой. Колода была сделана из бумаги для записей: собственноручно накарябанные лица и костюмы, пустая рубашка. Хакс сделал карты канцелярскими принадлежностями, которые тюремщики ему позволяли и которые он заказал вместе с томами Имперских законов, когда отказался от положенного законом адвоката и решил сам представлять себя в суде. За несколько дней до первого судебного заседания Хакс понял, что все это было, на самом деле, просто фальшивкой, маскарадом, попыткой рационализировать его смерть, чтобы успокоить толпу, жаждущую крови. Миллионы людей желали его смерти. Это знание было его частью с тех пор, как он достаточно повзрослел, чтобы понять: Первый Порядок – не просто знамя, или флот, или правительство, но жизненный путь, который нес разрушение и беспорядок повсюду в Галактике. Это вызывало у Хакса горькую усмешку – наблюдать за тем, как Новая Республика предает свои же собственные клятвы и уверения в вечном правосудии, чтобы отдать его жаждущей не справедливости – мести – толпе. И вот он сидел за крошечным столом в тюремной камере и раскладывал карты, превращая хаотичность перемешанной колоды в маленький образец порядка. Это успокаивало, позволяло ему заняться чем-нибудь, кроме как бродить по камере или лежать на узкой койке и размышлять, или бессмысленно продираться сквозь юридическую заумь в попытках подготовиться к суду, что все равно не имело никакого смысла. И он думал, раскладывая карты в пять аккуратных ровных рядов на поцарапанном столе, думал о прошлом, которое привело его в сегодняшний день, и о сужающихся стенах завтрашнего. --- Бен Соло, скрестив ноги, сидел на полу в центре темной комнаты. Сон не шел. Панель связи, кровать, ящик для хранения его немногочисленных вещей, полка для книг и небольшой письменный стол составляли обстановку его пристанища. Это было, в общем, все, что ему требовалось тогда, когда он еще назывался Кайло Реном, и те же вещи – не более – остались нужны ему сейчас, когда он отказался от этого имени и снова стал жить прежней жизнью. Он холодно улыбнулся этой мысли, вздохнул и бросил попытки медитировать. Если сравнивать человеческие жизни с книгами, то выходит, что мы так же помечаем события, делаем закладки, переворачиваем страницы – чтобы когда-нибудь вернуться к ним, вспомнить и прочесть заново. На самом деле, это было совсем не так, и электронный браслет на левом запястье постоянно напоминал о пропасти между его прошлым и настоящим. Бен встал, прошлепал босиком к старинной деревянной кровати и лег на покрывало, уставившись в пустоту. Его старый ящик для вещей стоял в изножье кровати, немо контрастируя со сдержанной роскошью комнаты. Это было Варыкино, Озерное убежище, которым владела его семья по линии бабушки: здесь никто не жил, богатое убранство дома было накрыто простынями и задрапировано чехлами, так, что пыль оседала на них. Семья Наберри не жила здесь с самых похорон Падме Амидалы, отдав права на пользование Королевскому дому Набу. Император Палпатин в дни своего могущества тоже не жаловал это место, предпочитая ему свое личное убежище на западе Моении. Мать Бена, Лея, приняла меры, чтобы его дядя Люк оказался здесь после того, как было объявлено, что суд состоится на Набу. Это было тихое, спокойное и удаленное от оживленности городов место: чтобы оказаться на острове, нужно было сначала пересечь озеро. Все это делало Озерное убежище идеальным пристанищем для старого джедая и его учеников – здесь никто бы не помешал тренировкам и медитациям. Подобная закрытость прекрасно подходила и Бену Соло – ему предстояло провести где-то годы домашнего ареста. Таков был приговор, вынесенный военным трибуналом. Причины, по которым первый суд состоялся именно над ним, были весьма циничными: пусть все увидят, что верный убийца-джедай Первого Порядка добровольно предстает перед законом – каясь. Это была прекрасная возможность продемонстрировать публике милосердие и снисходительность суда перед тем, как начнутся настоящие казни. Более того, это все отлично отвлекало от жалоб на то, что Сопротивление недоукомплектовано, финансирования не хватает – и все это несмотря на то, что генерал Органа сообщала, что Первый Порядок был перевооружен десятилетия назад. Кое-кто говорил о том, что Бен Соло героически искупил свои деяния, о том, что он вернулся на Светлую Сторону, и эти слухи и разговоры скоро стали чем-то вроде легенды. Но Бен не чувствовал искупления или героизма, только твердое и безжалостное понимание, что он легко отделался и суд был к нему снисходителен только из-за его семейных связей, только из-за того, что Сила была ему подвластна. "Поскольку действия подсудимого Бена Соло были квалифицированы как совершенные под злонамеренным влиянием Силы на его мысли и поступки, то его собственная воля в них ставится под сомнением. Также, в свете попыток искупить преступления посредством деятельного раскаяния и сотрудничества с Сопротивлением, Суд настоящим передает Бена Соло под опеку джедая Люка Скайуокера до тех пор, пока Совет Ордена джедаев не будет сформирован и не станет судить опекаемого по собственным законам". Бен помнил ослепительный свет, лившийся сверху, и Рей, его двоюродную сестру, которая стояла рядом с ним в огромном зале суда: одновременно и страж, и охрана. От нее веяло холодным и уверенным спокойствием, и Бен Соло хотел цепляться за него, держаться, словно оно было материальным, чтобы не утонуть в страхе, который ощущался, как настоящая боль. Судьи совещались. Рей взяла его трясущуюся ладонь в свою, пока зачитывали приговор, и Бен был благодарен за эти маленькие сильные пальцы. Ему приходилось отворачивать голову, пытаясь оградиться от взглядов, каждый из которых прожигал маленькие точки в коже: сотни крошечных искорок гнева, которые, словно сквозь увеличительное стекло, концентрировались на нем и превращались в огромные опаляющие лучи ненависти. Да, Рей была сильной, и это была сила живучего пустынного растения, взращенного на скудной росе и редких дождях, пока оно не напитывалось ими достаточно, чтобы цвести и плодоносить. И чувствуя эту силу, Бен думал о совсем другой. О той, что похожа на холодный металл, обернутый вкруг по-лекарственному горькой ненависти, присыпанной солью амбиций, оставляющий железный привкус в мыслях. Да, он думал о Хаксе, и понимал, что этот суд был лишь первым, и оставшиеся в живых члены Первого Порядка дождутся своего трибунала за военные преступления, преступления против разумной жизни. И Хакса как бывшего генерала и как ответственного за уничтожение Хосниан Прайм сейчас ненавидит вся галактика. Рей смотрела на Бена долгим изучающим взглядом. Она стиснула его пальцы снова, успокаивая, а затем отвернулась, не произнеся ни слова. Бен почувствовал, как она разорвала их связь через Силу, позволяя ему погрузиться в горе и предаться мыслям. Бен никогда не говорил с ней о Хаксе, но понимал, что Рей все знает, просто слишком вежлива и осторожна, чтобы обсуждать это вслух. И это снисходительность и милосердие словно сковывали его: доброта, которую он медленно учился принимать. Последние шесть недель Бен провел в Варыкино, не имея понятия о том, как проходит суд над Хаксом. Доступ в Голонет, согласно условиям его заключения, был полностью запрещен, и Бен знал, что ни мать, ни дядя Люк не позволят ему попыток обойти этот запрет. Вместо нарушения правил он медитировал и тренировался под наблюдением Люка, рубил лес для печи, которую тот хотел использовать, помогал со стиркой и другими повседневными делами. Бен даже пытался поучаствовать в приготовлении ужина, которым занималась Рей в его первый день в Варыкино, и после пообещал никогда больше не помогать ей с едой (Бен понятия не имел, что ее так огорчило: она готовила ничуть не лучше его или Люка). Бен прекрасно осознавал цель этих хлопот с утра до вечера: Люк и Рей старались занимать его как можно больше, чтобы не оставалось времени размышлять о всех совершенных им преступлениях, пока он не придет в себя достаточно, чтобы самостоятельно справиться с мыслями. Нельзя сказать, что это не работало, но приходила ночь, и Бен Соло лежал короткие часы, которые были отведены ему на сон, уставившись в темноту над собой. Он пытался вырваться из тела и отыскать через Силу Тид, найти Хакса в старом имперском управлении безопасности, что находилось рядом с разрушающимся зданием суда на Площади Справедливости. Политические противники во время Дарта Вейдера выходили оттуда бледной тенью себя, либо не выходили вовсе. Это здание не использовали с падения Палпатина, и дебаты о том, что стоит с ним сделать – превратить в музей или мемориал – длились долго. А потом началась война с Первым Порядком. Теперь бывшая штаб-квартира стала тюрьмой для знаменитых на всю галактику преступников, всех наследников извращенных идеалов бывшей Империи. Бен и сам провел там некоторое время перед тем, как предстал перед судом. Камеры были холодными, каждый арестант сидел в полном одиночестве. Охрана могла смотреть на него сквозь огромное стекло, но от живых людей его отделяла непробиваемая прозрачная сталь. Компанию арестанту могли составить разве что стенающие и кричащие призраки бывших противников бывшей власти. Бен мог вспомнить тот первый раз, когда ему удалось установить связь с Хаксом. Тот лежал на узкой койке в неприступной камере. Бен наблюдал, как поднимается и опускается от дыхания грудная клетка, натягивая тюремную робу, изучал по-новому глубокие тени под глазами Хакса, морщины и складку между бровей. Острый горячий стыд, как кипяток, плеснул в душу Бена, боль и позор заструились в крови от мыслей о том, что он натворил. Бен, будучи еще Кайло Реном, убил многих людей, и среди них – своего отца. Он убивал их осознанно, со страстью, с оружием и с Силой за плечами. Без сомнения, его преступления были так же ужасны, как преступления Хакса, и ошпаривающее знание, что он, Бен Соло, будет жить, будет просыпаться в этом богатом доме день за днем, а Хакс ждет своего суда и возможного смертного приговора, словно разрывало его на части, жевало и выплевывало, безжалостно оставляя всхлипывать и громко рыдать до тех пор, пока Люк не просыпался и не приходил в комнату Бена выяснить, что случилось. И сейчас, лежа на своей кровати, Бен закрыл глаза и снова устремился мыслями к Тиду, сконцентрировался на Площади Справедливости, продираясь сквозь густую, как тянущаяся карамель, пелену чужих ощущений и чувств, усталых однообразных мыслей охранников, выискивая тот островок в бесконечном пространстве, который знал очень хорошо. Бен теперь чувствовал Хакса по-другому, что-то изменилось с тех пор, как Первый Порядок был повержен, а генерал взят в плен. Все еще можно было нащупать самоконтроль, дисциплину и сдержанность, но гнев поблек, уступив место отчаянию, а горькая ненависть превратилась во что-то, похожее на больное удовольствие. Это я, думал Бен, нащупав мыслями Хакса, лежащего на койке. Это я. Он прорывался сквозь заслоны своих мыслей и чувств, представил, как его пальцы обхватывают пальцы Хакса, лежащие на тонком тюремном одеяле. Он чувствовал легкое подрагивание чужой руки, сильные пальцы, и это ощущение прорывалось к Бену только благодаря его обостренному восприятию. Увы, но это было то единственное, что Хакс мог дать ему в ответ, не владея Силой. Я скучаю, громко думал Бен ему. И я беспокоюсь. А потом Хакс поднял руку к губам, обжег их горячим влажным дыханием, протянул пальцы, посылая прощальный далекий поцелуй, и Бен успел увидеть это до того, как Сила покинула его, и он вернулся обратно в клетку из ребер и сжимающегося от боли сердца, раздавленный и обессиленный. Это был не первый раз, когда Бен Соло плакал до тех пор, пока не засыпал бессильно от собственных рыданий. И это был не последний раз. --- Хакс сидел на скамье подсудимых во второй день суда. Он больше не был генералом, он был просто человеком, как все вокруг, с одним лишь отличием: он был заперт в клетке из прозрачной стали, словно опасное редкое животное в зоопарке. Что бы он ни думал о Новой Республике, к безопасности они относились серьезно. Смертельные угрозы окружали Хакса постоянно, и он перестал обращать на них внимание, по крайней мере, на те, что приходили к нему с почтой, но его тюремщики по-прежнему принимали их без шуток. Очевидно, им был дан строгий приказ: Хакс должен дожить до окончания суда. Он шел в зал, окруженный со всех сторон охраной, и он выйдет из него – точно так же. Вчера суд прервался после четырехчасовой речи председательствующего судьи. Речь была прекрасно отрепетирована, и об этих четырех часах Хакс думал, как о бесконечно напыщенной и пустой болтовне. Судья вещал о грехах Первого Порядка, о терроризме и военных преступлениях, о развязывании вооруженных конфликтов. Хакс не возражал ни по одному пункту. Он был солдатом, служащим своему государству, он сражался против людей, которые объявили жульнический мир, а сами продолжали финансировать партизан. Да, он руководил разработкой Старкиллера, командовал базой, и он отдал приказ об уничтожении Хосниан Прайм. Но это же очевидно, что победители пишут историю, и, что не так часто на слуху, именно победители выносят приговоры. – Позвольте, Ваша Честь, – сказал главный обвинитель, как только суд вновь начался. – Подсудимый Брендол Хакс обвиняется в военных преступлениях, преступлениях против мира и разумной жизни. Доказательства, которыми обладает сторона обвинения, свидетельствуют о систематической дегуманизации по отношению к тысячам людей путем вовлечения их в программу тренировки штурмовиков. Указанные доказательства демонстрируют его расчетливую жесткость при ведении боевых действий и его ясно выраженную волю при отдаче приказа об уничтожении Хосниан Прайм. Доказательства, которые я представляю, неопровержимо свидетельствуют о его непосредственном участии во вменяемых ему в вину преступлениях. – Желает ли подсудимый сделать заявление? – спросил один из четырех судей. Риель Хенб, назначенная судом защитница Хакса, начала подниматься со стула, но тот покачал головой, и она вновь присела. Передвинула цветные защитные очки, закрывавшие глаза, на лоб, спрятала лицо в ладонях: – Для протокола, – сказала она негромко, голос ее звучал приглушенно. – Я хочу заявить: я сказала моему клиенту о том, что он невероятный идиот, если хочет представлять себя самостоятельно перед этим судом. Сухой короткий смешок прозвучал с мест для зрителей. – Занесено в протокол, – сказал судья. – Подсудимый? Хакс поднялся во весь рост со своего места на скамье подсудимых, поглядел сквозь несколько сантиметров толстой прозрачной стали, задержал взгляд на обвинении перед тем, как посмотреть на рукописные пометки на листе. – Ваша Честь. Статья девятнадцатая вашего Устава говорит, что Трибунал не должен быть связан формальностями в использовании доказательств. Статья двадцать первая же устанавливает, что Трибунал не будет требовать доказательств общеизвестных фактов и станет считать их доказанными. Согласно Вашему Уставу, все, что угодно, может быть общеизвестным фактом, и это, без сомнения, освобождает вас от обязательства доказывать хоть что-нибудь. Со всем уважением, Ваша Честь, – добавил Хакс с преувеличенной вежливостью, – я не стану признавать свою вину, поскольку этот трибунал – фарс. Суд берет этот процесс, скручивает его в трубку под столом и делает неприличные вещи. Я полагаю, вы сэкономили бы намного больше кредитов налогоплательщиков, если бы просто отдали приказ вывести меня из здания суда и расстрелять. Тишина в зале стояла ровно один удар сердца, а потом шепот, шипение и бормотание стали нарастать и в итоге превратились в громкий хаотичный рев. Кто-то крикнул: "Убийца!" Хакс под продолжающиеся крики нашел в бурлящей толпе неподвижную точку, узнал в ней своего давнего противника, генерала Лею Органу. Генерал сидела на местах для зрителей, ее взгляд был прохладен и неподвижен, глаза, полные горя, были видны даже через прочную стену прозрачной стали, которая отделяла скамью подсудимых от зала. О нет, Лея Органа приехала не злорадствовать, думал Хакс, но все же не мог найти другого видимого объяснения ее присутствию на суде. Он знал, что генерал была откровенна в своем неудовольствии по поводу юридических нарушений, окружающих этот трибунал – что, без сомнения, будет стоить ей очков на политической арене. Хакс поднял руку в ее направлении – жест уважения к последнему достойному противнику, и она кивнула, улыбнулась ему просто и печально. Судейский молоток тяжело и громко звучал, прорываясь сквозь рев толпы серией ударов. "Порядок! Порядок в зале суда!". Его отказ делать какое-либо заявление по существу был зафиксирован, как будто он прямо сказал: "Невиновен". --- Бен бродил по покрытому галькой берегу, проверяя сети, которые ставил Люк, и собирал улов, когда заметил, что маленький водный спидер пересекает озеро в сторону Варыкино, оставляя за собой пенистую белую линию, прорезающую темно-голубую гладь воды. Бен стоял в воде по колено и смотрел, как приближается спидер, и думал о том, кто им управляет. А потом он вспомнил, кто он есть, почувствовал дурноту, подступающую к горлу, и вернулся к сетям. Кому он мог бы понадобиться теперь, потому самое лучшее – просто не обращать внимания. Бен брал каждую рыбу рукой в перчатке, ударял по голове из милосердия, а затем бросал трепыхающееся серебристое тельце в сплетенную из травы корзину. Счищал чешую и потрошил каждую рыбину ножом за маленьким, натерпевшемся от непогоды деревянным столом на берегу, а потом снова бросал в воду садок с головами – приманивая других рыб. Рыбьи потроха отправились в небольшое металлическое ведро, когда Бен возвращался к дому вместе с уловом. Бен вытряс ведро во дворике рядом с клетками нун – маленьких круглых бескрылых птиц, которые издавали пронзительные крики и наскакивали друг на друга в борьбе за лучший кусочек рыбьих потрошков. – Твоя мама здесь. Хочет тебя увидеть, – сказала Рей, пока Бен ополаскивал ведро и затем ставил его вверх дном на ступеньку. Рей ухаживала за рассадой, еще недостаточно сильной, чтобы высадить ее в жирную набуанскую почву позади дворика и птичьих клеток, на месте, которое она отметила колышками и веревками, планируя ровные ряды грядок небольшого огорода. – Она уже ждет меня? – спросил Бен. Он был совершенно уверен, что провел не так уж много времени возле озера, и что спидер еще не успел остановиться в маленькой гавани возле дома. – Нет, – сказала Рей, вытерла лоб тыльной стороной чумазой ладони. – Но у тебя не будет времени умыться и переодеться во что-нибудь чистое, если ты не поторопишься и не бросишь рыбу в кладовую. Бен только закончил переодеваться, как в дверь деликатно постучали. Он решил, что это мать, и открыл дверь, чтобы впустить ее. Но на пороге стояла маленькая женщина-салластанка в официальном коричневом пиджаке и брюках, удобных туфлях на низком каблуке. Ее темные глаза глядели на Бена через цветные защитные очки, которые придавали ей странный ученический вид. Лея стояла позади посетительницы, и, несмотря на слабую улыбку, было заметно, что она волнуется. – Бен, – сказала Лея, – это Риель Хенб, – и указала на маленькую женщину, которая стояла перед ней. – Приятно познакомиться, – сказала Хенб. Она протянула Бену ладонь, и он кратко пожал ее. – Я – назначенный судом защитник Брендола Хакса. – О... проходите, – сказал Бен и отступил на шаг, позволяя гостье пройти. Оглядел комнату и понял, что здесь явно не хватает мебели. – Может, нам стоило встретиться где-нибудь в другом месте. Вам негде будет присесть. – Я посижу на твоей кровати, Бен, – сказала Лея, и опустилась на покрывало, пока Хенб устраивалась на стуле возле письменного стола. Лея взяла руку Бена в свою, пальцы ее были прохладными и сухими, но он чувствовал как волны беспокойства и нервозности проходят через нее, через Силу. – Я здесь от имени моего клиента, – сказал Хенб сразу, как села, и время, казалось, начало тянуться медленнее, замерло пылинками в воздухе, прорезанном солнечными лучами. – Хакс... – хрипло начал Бен, откашлялся. – Я не видел его уже давно, с тех пор, как... – он остановился, сглотнул. – Он держится так хорошо, как можно было бы от него ожидать, – сказала Хенб, но ее голос был словно бы с нотками неуверенности и сожаления. – По правде говоря, не очень хорошо. Прошу прощения, но я не имею права сказать вам больше. – Я все понимаю, – сказал Бен. – Это отношения клиента и его защитника. Он думал, что ему неплохо удалось сохранять голос ровным, но почувствовал, как мама положила руку ему на спину, легко и нежно погладила. Он не мог вспомнить, когда она последний раз успокаивала его таким образом, и это только добавило ему беспокойства. – Я здесь по двум причинам, – сказала Хенб. Открыла потертый кожаный портфель. – Первое. Мой клиент хочет назначить вас единственным наследником в случае его смерти. Второе. Он хочет встретиться с вами. – Согласен, – сказал Бен, тяжело переглотнул. В горле застрял тяжелый ком, когда он взглянул на мать. – Погодите. Разве по условиям ареста я могу его увидеть? – Строго говоря... – Хенб устроила очки на переносице. – Согласно условиям вашего приговора, как я понимаю, вам разрешено покидать остров – временно. При этом вас должен сопровождать джедай, который будет гарантией, что вы не нарушите условий ареста. Обычно такие послабления делаются в случае медицинской необходимости. Хакс хотел, чтобы я изучила все подобные возможности. – Как я понимаю, эти послабления не включают в себя "посещение самой охраняемой тюрьмы в галактике без инцидентов"? – спросил Бен, и Хенб обменялась взглядами с Леей. Бен знал, что они означают : "видите, что я имела в виду?". – В большинстве случаев, безусловно, нет, но есть причина, по которой мой клиент хотел, чтобы вы получили это письмо, – Хенб полезла в портфель и достала маленький запечатанный конверт, на котором было что-то написано от руки: аккуратно и ровно. "Бену Соло". Бен знал этот почерк, и знал, что Хакс написал письмо именно ему. Укололо ли его то, что Хакс обратился к нему по настоящему имени, его старому имени? Бен медленно взял конверт из рук Хенб, искоса поглядел на мать. Лея вежливо отвела взгляд от белого прямоугольника. Бен чувствовал ее страх и любопытство, а еще – неловкость, и, наконец, надорвал клапан, сунул палец под него, между бумагой конверта и тем, что там находилось. В конверте оказалось короткое письмо: всего два абзаца, но ауребеш скоро начал скакать под рукой пишущего, становясь все менее твердым и разборчивым. "Кайло, – гласило оно. – Или Бен. Как ты пожелаешь, чтобы я к тебе обращался. Я не знаю ничего о Силе, не могу понимать эту тайную сторону, потому письмо – единственный способ ответить тебе. Некоторыми ночами я чувствую твое присутствие, словно ты рядом, здесь. Я лучше буду думать, что это делаешь ты, чем бояться, что я схожу с ума от этой идиотской болтовни обвинителя и свидетелей. Должен признать, что суд проходит не очень успешно. Откровенно говоря, нет никакого шанса, что приговор будет хоть сколько-нибудь удовлетворителен для меня. Время на исходе. Поэтому я смиренно спрашиваю тебя: окажешь ли ты мне честь быть моим вдовцом? Я буду ждать ответа до самой последней секунды своей жизни". Это была последняя строчка, а после нее – только подпись Хакса, неразборчивее, чем Бену было привычно видеть раньше. Бумага разила страхом, страхом, болью и отчаянием, последней надеждой на то, что он воспользуется своими чувствами, дарованными ему Силой. Слезы стали жечь ему глаза, в носу защипало, а руки затряслись. Письмо шелестело между пальцами, и Бен почувствовал, как мать осторожно обняла его. – Ты все знала? – спросил Бен ее. Так много вопросов всего в двух словах. Знала ли ты о Хаксе? Знала ли ты то, что я люблю его? Знала ли ты, что я оставил позади, чтобы вернуться к тебе? Бен вытер глаза тыльной стороной левой ладони, а правую усилием воли заставил не дрожать. – Всегда знала, Бен, – сказала она, и легкое дрожание в ее голосе выдавало ответы на все не заданные им вопросы. – Ты же мой сын. Как я могла не догадаться? – И ты просто принимаешь это, мама? – спросил он, жадно разглядывая ее лицо, ища в нем – он не знал, что. Может быть, гнев. Смятение. Неодобрение. Но все, что Бен мог найти, было лишь печалью, печалью и любовью, которой полнилась мама, и чем-то еще, что ранит сильнее гнева, что-то тонкое, вихрящееся, кольнувшее его под самым сердцем. – Я не хочу, чтобы ты страдал, Бен, – в глазах Леи блеснули слезы, а еще – надежда и страх. – Но я знаю, что запретить тебе все это – значит ранить тебя еще сильнее. – Что ж, как вы уже поняли, – сказала Хенб после краткого деликатного молчания, – по условиям вашего домашнего ареста и текущего Кодекса Новой Республики, вам разрешено покинуть это место и в случае вступления в брак – для проведения соответствующей церемонии. Бен поднял на Хенб взгляд, попытался выдавить улыбку и почувствовал, что слезы опять начинают щипать глаза. – Когда мы можем сделать это? – Как можно скорее, – сказала Хенб. – Суд движется очень быстро, и у нас совсем не осталось времени. – Мне нужно знать подробности, – попросил Бен. Риель Хенб села удобнее и принялась рассказывать. --- Рей пришла в комнату Бена через полчаса после того, как его мать и Риель Хенб отбыли, чтобы как можно скорее начать подготовку к брачной церемонии. Им предстояло поспособствовать этому, без сомнения, щекотливому процессу вступления в брак предателя, находящегося под домашним арестом, и преступника, которого судят за преступления против разумной жизни. Рей обнаружила Бена роющимся в своем ящике возле кровати, села, скрестив ноги, на пол, дождалась, пока он поднимет голову и взглянет на нее. – Тетя Лея сказала, что мне нужно куда-то отправиться с тобой. Что это важное дело. Бен почувствовал благодарность за старания матери, за деликатность Рей. Она, наверное, знала о его планах, но выбрала не задавать вопросов. Бен кивнул, со странным всхлипом неровно втянул воздух, а затем сел, откинулся далеко от своего сундука. – Хакс прислал письмо через своего защитника, – слезы начали душить его, и пришлось подождать, пока горло отпустит. – Он сделал предложение. Мне. Рей не отвечала, но Бен чувствовал ее явное светлое присутствие в Силе, ее невозмутимость, молчаливое успокоение, которое она приносила его страху, ослепляющему и мечущемуся в грудной клетке. – Ты сказал "да", – проговорила Рей. И это был не вопрос. – Я его люблю, – сказал Бен несчастно. Каждое слово застревало в горле и душило его. – Я никогда не говорил ему об этом, но это так. Хотя, по правде говоря, он тоже никогда не говорил мне этого. Рей взяла его ладонь в свои, тепло сжала пальцы. – Об этом не нужно говорить, вы оба и так все знаете. По крайней мере, Рей смогла выразить это мягко. Хакс и Бен никогда не могли выразить своих чувств подходящими словами, пряча их за оскорблениями, угрозами и отчаянными приступами почти жестокого секса. Они что-то искали друг в друге: и это стало их взаимной обсессией, и, возможно, они никогда и не хотели спрашивать друг друга, что же они ищут. А потом стало уже поздно. – Дядя Люк что-нибудь сказал? – спросил Бен бесцветно, не зная, что ожидать. – Папа? Нет, и это не его дело. Вы уже взрослые мальчики, – сказала Рей, ее улыбка вдруг стала светлой, озорной, и сквозь образ собранного и спокойного джедая вдруг проступил другой – младшей сестренки. – А что ты? – спросил Бен. – Я? О да, – Рей кивнула. – Я даже могу провести церемонию. В любом случае, мне придется тебя сопровождать. – Никогда не слышал, что джедаи могут проводить брачные церемонии, – сказал Бен с сомнением, несколько удивленный энтузиазму Рей. – Зато священники могут их проводить. По законам Набу я как рыцарь-джедай технически тоже священник. Бен кивнул в ответ. Вытянул руку из ладоней Рей и снова запустил ее в ящик, пальцы скользнули по чему-то холодному и твердому. Он ощупал предмет, почувствовал ровные металлические линии кончиками пальцев, а потом вытащил его и положил с мягким тяжелым звуком на покрытый коврами пол. Его старый световой меч лежал, освещаемый закатными лучами солнца, поблекший, поврежденный металл слабо блеснул, когда Бен поднял его. Нестабильный кибер-кристалл разрушился после первой дуэли с Рей, и Бен держался за бесполезную рукоятку по причинам, которые не мог до конца понять. Он знал, почему взял его в самый первый раз: это помогало ему сфокусироваться на своей ненависти, но сейчас? Может быть, потому, что оружие помогало ему выжить все эти годы. А может, потому, что это было вечным свидетельством о его падении на Темную Сторону. Или меч напоминал ему самого себя, он был сломан и больше не годился для войны, лежал теперь на дне старого ящика, обреченный на забвение. – Что ты собираешься делать? – Рей встала, поглядела на сломанный световой меч с любопытством. Бен почувствовал странную легкомысленную радость, что он теперь может показывать оружие. Проводники силового поля мягко позвякивали друг о друга, когда Бен отделял их от диатиумного элемента питания. Бен снял и положил на ладонь пару проводников, вытащил, нахмурившись, их яркие ядра – не без помощи Силы. – Мне нужны кольца. Мысль о том, что часть его бесполезного оружия станет символом любви и верности, подарила ему странное воодушевление, смешанное с надеждой: что-то такое, что он давно запретил себе чувствовать. Бен ощутил себя взволнованным, и ему понадобилось усилие воли, чтобы не уронить маленькие полоски сплава на ковер, где они затеряются, и снова потребуется содействие Силы, чтобы найти их. Рей улыбнулась и кивнула: – И правда, тебе будут нужны кольца. Бен прикрыл глаза, старательно подумал о гибком плавком металле в его руке, и он поддался, с легкой дрожью начал превращаться в два кольца. Их гладкая поверхность шла легкой рябью, еще неся на себе действие Силы. Кольца блеснули в закатном солнце: пара крошечных затмений в ладони. --- Хакс лежал на тюремной койке; на груди у него устроились книги, но он просто смотрел в серый казенный полоток, пласталь над ним легко колебалась при каждом вдохе и выдохе. Сабакк начал надоедать, и Хакс хотел было пробежать глазами переводы поэзии Омара Беренко, но им не удалось хоть сколько-нибудь удержать его внимание. Хакс не мог не признаться себе, что находится в подавленном состоянии духа. Он чувствовал себя уставшим, сломленным, и даже ловил себя на желании умереть, но ему бы это не удалось все равно. Его камера постоянно проверялась, и не было никаких иллюзий, что охрана позволит ему попытку суицида, а еще и предаст ее гласности, чтобы пресса Новой Республики растиражировала эту новость, как следует поглумившись над арестантом. Нет, Хакс не думал о себе как о слабом и чувствительном человеке. Он знал себя сильным, расчетливым, амбициозным и жестоким. Но кое-что Новая Республика случайно опровергла: она представляла программу подготовки штурмовиков как организованную компанию по дегуманизации, но Хакс – и отец до него – стремились усовершенствовать ее, поскольку оба были не согласны со старой Имперской доктриной в том, что пехота – это пушечное мясо. Как это было доходчиво объяснить кому бы то ни было, если все отказывались понимать, что жизни солдат были ценны для него? Даже его решение уничтожить Хосниан Прайм родилось частично из нежелания жертвовать жизнями своих людей в мелких стычках с Сопротивлением, которое не получилось бы раздавить одним ударом на одном фронте. Битва при Хоте отлично проиллюстрировала сложности сражения в стандартных условиях планетарного конфликта, и Первый Порядок смог бы подавить Сопротивление практически бескровно, если бы не случившееся на Старкиллере. Если программа тренировки штурмовиков была дегуманизацией, то как тогда Новая Республика опишет его образование, его детство, невыдуманные наказания в Академии? И если он соглашается с мнением обвинения по поводу этой программы, что это значит для него? Эта мысль не давала ему покоя, чувствовалась почти как физическая боль. Он предпочитал просто лежать и думать, находить утешение в воспоминаниях. Курс поведения на допросе научил его беречь место в голове, куда никто не мог забраться, безопасное место, и Хакса развлекало все еще чувствовать этот сохранный кусочек, бродить по нему, убеждаясь, что он неприступен и по-прежнему может быть полезен. Хакс занялся тем, что принялся вспоминать разные упражнения, тренирующие стратегическое мышление, выбрав себе полигоном сражения во времена Старой Республики. Его прервал мягкий стук каблуков по полу, и этот стук не был похож на тяжелую поступь военных ботинок, а это означало только одно. Риель Хенб вернулась из Озерного Края на Набу. Хакс сел на койке и свесил ноги. Книги упали рядом с ним на покрывало. – Как все прошло? – спросил он без предисловий, ощущая новый, неизведанный страх, расцветающий внутри него, острый и приятный в своей боли. Это было словно что-то, что у тебя есть, но обречено быть потерянным. Хакс вспомнил острые зубы Кайло Рена, которые могли дразнить и причинять боль, и тут же запретил себе эти мысли, от которых становилось неуютно. Хенб улыбнулась, но в этой улыбке было больше горечи, чем радости: – Бен Соло согласен. Хакс почувствовал, как глаза начинает жечь, и он закрыл их, чтобы не дать слезам воли. Глубоко задышал, желая успокоиться после острого чувства облегчения, и открыл глаза снова. Перед взглядом все словно пошло рябью. – Суд одобрит мою просьбу о проведении брачной церемонии? – Никаких препятствий для этого нет, подобных прецедентов еще не случалось. Полагаю, они позволят. – Ну что ж, значит, проведу остаток жизни в менее дурном расположении духа. Риель Хенб глянула на него мягко, покачала головой. – Не нужно так шутить. Ты ведь прекрасно знаешь, что суд настроен вынести тебе смертный приговор, поскольку ты не потрудился признать себя виновным. У тебя все еще есть шанс, ты можешь сделать новое заявление. – Учитывая то, что через два дня после того, как я попал в плен, Новая Республика приняла закон о возвращении смертной казни, думаю, шансов у меня нет. – Хакс. Брендол. Я должна защищать тебя, – Хенб выглядела такой юной, такой разочарованной, что Хакс даже мысленно простил ее за то, что она назвала его по имени – имени его отца. – Пожалуйста, позволь мне делать мою работу. – Ты уже все сделала. Это не твоя вина. Хакс прекрасно знал, чья это вина. Он проклинал себя за поражение, за ошибки, которые привели к развалу Первого Порядка. И он принимал эту вину как ответственность, потому что так сделал бы хороший командующий, и он не уклонялся от этой обязанности. Даже сейчас, истощенный и сломленный – отец не воспитывал его так и не учил пасовать перед любой, даже самой безнадежной ситуацией. Странная вещь случилась сейчас – старые воспоминания ожили в памяти, закрутились медленно и со скрипом, словно заржавевшие колеса какого-то механизма после многих лет простоя. Он был тем офицером, каким Академия и учила его быть, тем сыном, каким отец воспитал его, надежной правой рукой Верховного Лидера. Он полагал этот путь непререкаемым, своей обязанностью и предназначением. И его отец был таким же человеком, верившим свято в свой долг. Бабушка Хакса служила умирающей Республике, исполняла свой долг потому, что верила – так правильно. Не было никого в его семье, кто подвергал бы сомнению верность такого пути. И в голове у Хакса не было заложено возможности даже думать о том, что путь может оказаться ложным. Инакомыслие рассматривалось исключительно как бунт, а сомнения как слабость. Хакс был сейчас здесь, где был, потому что выбрал это сам, как выбирал раньше, и тяжесть этого понимания разрывала ему сердце, оставляя его оглушенным и задыхающимся, словно выброшенная на берег рыба. А что, если этот предатель FN-2187 поступил правильно? Хакс сделал шаг, тяжело прислонился к стене, и вес этого прозрения придавил его так, что он осел на пол камеры. – Хакс? Ты в порядке? – спросила Хенб, беспокойство мелькнуло в глазах и движении, с которым она приблизилась и наклонилась к нему. – Не думаю, что я вообще когда-то был в порядке, – слова странно отдавались в груди, легко, будто бумажные, почти невесомые. – Риель, – он впервые назвал Хенб по имени, – ты права. Есть шанс, что они не вынесут смертный приговор. Ты уволена. Риель Хенб скривила рот и уставилась на него, на лицо вернулось знакомое раздраженное выражение. – Ты не можешь уволить назначенного судом защитника. Так не делается. А еще тебе нужен второй свидетель на свадьбе. Нет, дроиды не считаются, и неважно, что там был за прецедент на тайной церемонии Падме Наберри. – Очень хорошо, – сказал Хакс, устало коротко хохотнув. – Между нами: я виновен. Но раз так, то я заслуживаю смерти. Глаза Хенб наполнились слезами, и ее серьезность тронула Хакса. – Никто не заслуживает смерти. – Если никто не заслуживает смерти, то жители Хосниан тоже не заслуживали, – сказал он, голос превратился в шепот, и в этот раз Риель Хенб ничего ему не ответила. --- Этой ночью Бен лежал на кровати, отчаянно стискивая в ладони пару колец, перебирая потными пальцами серебристый металл. Бен снова попробовал выдрать сознание из тела, и ему это удалось: пронеслось под ним Варыкино, порожденные озером термальные источники. Бен искал Тид. Он снова очутился напротив здания суда на Площади Справедливости, протолкнулся сквозь холодные стены тюрьмы в поисках Хакса. Тот сидел за маленьким столом, перетасовывая колоду самодельных карт. Рисунки на них очаровали Бена. Крошечные карикатуры были детализированы аккуратными чернильными линиями, и Бен позволил своим чувствам задержаться на них, разглядывая козыри и младшую масть. Он никогда не знал в Хаксе способностей к рисованию, не видел ничего такого, когда они все время были рядом. И эта маленькая деталь заставила Бена задуматься о том, что еще они не знают друг о друге, что они упустили потому, что говорили вслух так мало. Бен придвинулся ближе к Хаксу, невесомо коснулся губами затылка, там, где волосы становились короче и мягче, увидел, что Хакс все еще сидит прямо, но легкая дрожь пробежала вдоль его позвоночника. Это я. Я вернулся, подумал Бен. Я согласен. Я скоро буду рядом. – Позерство, – мягко прошептал Хакс: вышло почти неразборчиво, и он разложил карты на столешнице. Бен попытался поймать губами губы, но промахнулся и поцеловал подбородок, сжал невидимые пальцы на плече. Хакс снова зашептал, продолжая играть: – Я буду тебя ждать. И не заставляй меня ждать слишком долго. Я люблю тебя. Он перевернул очередную карту лицом вверх: это был Идиот. Бен мысленно моргнул. На карте был его портрет: идеально подмеченные и перенесенные на бумагу черты. Это могло бы привести в бешенство, если бы не было так приятно. Я не задержусь. И затем Бен снова вернулся в свое тело, в тюрьму из нервов и костей, уставившись вверх и ничего не видя. От слез мутило, они стекали по вискам, а сердце безумно трепыхалось, словно желая прорубить себе путь из грудины. Ладонь болела там, где кольца врезались в кожу, но он продолжал стискивать их со всей силы, прижал кулак к груди. --- Бен проснулся от быстрого стука в дверь, и она открылась еще до того, как он сел на кровати. Прошло шестнадцать дней с последнего визита его матери: тюремное начальство все еще колебалось по поводу свадьбы, и это было последнее, что он слышал. Он моргнул, когда вспыхнул свет, но ему и не нужно было видеть, чтобы знать, что это Рей: ее присутствие в Силе он ощутил сразу же, как она зажгла свет. – Что-то случилось? – спросил он, и в голове закружилась вереница мыслей: Хакс мертв, разрешение на брак не дали, что-то еще – что-то ужасное? Рей шикнула на него, и Бен проморгался и понял, что она одета в официальные одежды джедаев, ее световой меч устроился у бедра. – Лея здесь. И защитник Хакса. Они ждут тебя. И папа тоже. – О, – глупо пробормотал Бен. Он встал, протер глаза ото сна. Хотел раздеться и надеть какую-нибудь более подходящую одежду, но понял, что Рей все еще стоит перед ним. – Ну быстрее, одевайся же, – Рей сама вытащила его вещи, принялась пихать в руки рубашку. – И кольца не забудь. – Не забуду, – Бен подергал плетеный шнур на шее и два самодельных кольца мягко зазвенели друг о друга. Рей заулыбалась, глядя на то, как они поблескивают на фоне ткани его нательной рубахи. – Не забудь причесаться, – сказала она, выходя из комнаты. Дверь за ней мягко захлопнулась. – И обуй что-нибудь приличное! – крикнула она, и голос прозвучал приглушенно. – Да, мамочка, – крикнул Бен в ответ, и принялся одеваться, не попадая в спешке пуговицами в петли. Все ждали его на выходе из дома. Лея прибыла в этот раз не на водном транспорте, а на большом спидере, одном из тех, что принадлежали Сопротивлению. – Мама. Мисс Хенб. Дядя Люк, – проговорил Бен. – Прошу прощения, что не успела предупредить заранее, – сказала Хенб. Она выглядела уставшей, и на этот раз не надела своих привычных очков. Бен мог разглядеть темные круги под ее глазами и на ее салластанских щеках, почти мог попробовать на вкус ее истощение. – Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь, Хенб? – Нет времени, – сказала она печально, когда вся процессия двинулась в спидер. – Трибунал вынес приговор сегодня. Они признали Хакса виновным, и приговор должен быть приведен в исполнение немедленно. Хакса казнят завтра, и до того, как он попадет в руки военной юрисдикции, осталось всего шесть часов. Мы должны успеть поженить вас, пока это еще не случилось. Люк и Лея стояли по бокам от Бена, когда он хватанул пересохшим ртом воздуха, чувствуя, как его мир распадается. Они мягко продолжали вести его в спидер, и Рей закрыла шлюз. – Разве это не должно было занять больше времени? Неужели нельзя подать апелляцию? – Бен почти споткнулся о рампу спидера, но дядя Люк поддержал его, не дав упасть, твердо усадил на одно из сидений, и мама села рядом. – Теоретически, – проговорила Хенб, устало пожав плечами, когда села напротив Бена. – Должен быть обыкновенный срок для подачи апелляции – от шестидесяти до девяноста дней по закону Новой Республики, но Хакса судят специальным военным трибуналом, и его решения заменяют подобные законы для обеспечения безопасности. – Все это становится опасным прецедентом, – фыркнула Лея, погладила Бена по спине, пытаясь успокоить, и он понял, что буквально излучает страх и отчаяние настолько, что мама способна почувствовать их. – Я была против всего этого с самого начала. – Я знаю, мама, – Бен инстинктивно подергал шнур на шее и стиснул кольца в правой руке. Это немного его успокоило, и он несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь унять ускорившееся сердцебиение. Лея взяла его за руку, переплела пальцы и нежно сжала, и ему снова было будто бы десять, и страх уходил. – Я подала апелляцию, но я полагаю, что ее отклонят. Между тем, ваша мама любезно убедила... – Шантажировала, – прервал Люк Хенб. – Убедила ответственных за исполнение приговора Хакса лиц дать время для бракосочетания, – продолжила Хенб. Рей закрыла шлюзы спидера и направилась в кабину пилота. – Бен, ты забыл причесаться. Двигатели завыли, запоры на люках защелкали с тяжелым металлическим звуком, и желудок Бена сделал сальто, как только спидер оторвался от земли под опытной рукой Рей. – Не могу поверить, – сказала Лея, проводя рукой по его спутанным волосам. – Мой сын не пойдет на собственную свадьбу, выглядя как Вуки, которого только что поймали в турбинной шахте. У кого-нибудь есть гребень или расческа? Люк поддернул капюшон робы вокруг своего персонального бедствия с волосами, пожал плечами, как бы говоря: "Я не видел расческу семнадцать лет, что вы от меня хотите?". Хенб пошарила в своей сумке и достала расческу. Вокруг щетинок запутались длинные русые волосы. Хенб передала расческу Лее. Как заметил Бен, Риель Хенб держала волосы в опрятной деловой косе, которая выглядела так, словно ее склеили, что значило, что косу эту заплетают и расплетают как минимум четыре или пять раз за день. Лея поблагодарила и принялась за прическу Бена, аккуратно разделяя волосы на пряди. – Только потому, что ты живешь отшельником, не значит, что можно выглядеть неряхой, – мягко ворчала она, продолжая свое занятие. Бен не был уверен, к кому она обращала эти слова – к нему, Люку или всем джедаям в целом. И это не имело значения, потому что слезы побежали по его лицу, капая с подбородка: Бен начал осознавать чудовищность всего происходящего. --- Хакс не знал, что случилось, и почему охранники вежливо выводят его из камеры. Изменения в последнюю минуту? Он переходит в руки палачей из военного трибунала раньше, чем планировалось? Но они не направились к одному из служебных выходов и не передали Хакса в руки другой группы охранников. Вместо этого они провели его в одно из неиспользуемых помещений и открыли дверь, пропуская. Он шагнул: запястья еще были в наручниках, и он резко остановился, когда увидел, кто перед ним. Друг, три врага (которые скоро станут его семьей), его возлюбленный: несчастный, давно потерянный, возвращенный кусок невозможной жизни. – Ка... Бен, – Мои извинения. Как мне тебя называть? А потом перестало иметь значение, кто его обнимает – Кайло или Бен – когда они отчаянно стиснули друг друга. Каждая клетка тела словно возопила, и они оба стали отражением друг друга, разделенные только кожей. – Хакс, мне все равно. Называй как хочешь. Я здесь. – Любимый, – прошептал Хакс, и затем случилось что-то невообразимое и почти невероятное, словно чудо: он плакал, словно после ужасной засухи, выплакивал эту сладко-горькую боль, которую держал внутри все эти годы. --- Вооруженные охранники нервно топтались, дождались, пока Бен отпустит их подопечного, и после этого сняли с него наручники и отступили назад, к двери. Бен смотрел на Хакса, упивался каждой его чертой, каждой деталью, слабым светом, который делал его рыжие волосы темнее, почти каштановыми, темными кругами под глазами, высохшими на щеках слезы. А потом он смог разглядеть и другие вещи: Хакс похудел, но не выглядел изнуренным. А еще – недостающий зуб в хрупкой улыбке, одиночество и отчаяние в его прикосновении и поцелуе. Бен никогда не видел Хакса таким неуверенным: он мог почти чувствовать его боль и печаль, читал их в сжатых губах, а сомнения и вина затуманили прежнюю ненависть и ожесточение. Казалось, Хакс был весь освещен изнутри холодным электрическим светом, что заставило Бена думать о бледном зимнем солнце, чьи лучи ложились на снег, и о свинцовом сером небе. – Я здесь, – сказал Бен, держа Хакса на расстоянии вытянутой руки, не желая отводить взгляда от него, от изменений, которые нашел в нем. – Я же говорил, что не заставлю ждать тебя слишком долго. Все смотрели на него, смотрели на Хакса. Его мама, и ее глаза блестели от слез, Риель Хенб – подобранная и утомленная. Рей, с ее невероятным самообладанием и спокойствием, дядя Люк – с едва заметным кивком благословения. – Ну что ж, – сказал Хакс, и его улыбка с щербинкой, широкая, красивая, была немного безумной. – Давай станем супругами. Пока не стало слишком поздно, Бен прочел в его мыслях, в отчаянной интенсивности его взгляда, и кивнул, опустил голову, чтобы снять плетеный шнурок с шеи, и передал его Люку, который согласился подавать кольца. Рей вынула две карточки из кармана своих одежд и передала их Хаксу и Бену. На каждой карточке были напечатаны клятвы, которые она помогла составить Бену, когда согласилась провести церемонию. Риель Хенб вынула бумаги из портфеля и разложила их на столе. Она должна была быть первым свидетелем, а Лея – вторым, и у них выходила совсем простая церемония. Рей встала перед ними, и сказала чистым, специально для выступлений голосом: – Берешь ли ты, Бен Соло, этого мужчину, Брендола Хакса, в свои законные супруги? Голос Бена колебался от нервов, волнения и сладкой горечи: – Я, Бен Соло, беру тебя, Брендол Хакс, в свои законные мужья. Со всей любовью я надеваю это кольцо тебе на палец. И этим я обещаю быть любящим и верным, в болезни и здравии, в богатстве и бедности, во тьме и во свете, так долго, сколько продлится моя жизнь, – и Бен взял кольцо из протянутой руки Люка кольцо, осторожно надел его на палец Хакса. – А ты, Брендол Хакс, берешь ли этого мужчину, Бена Соло, в свои законные супруги? Хакс немного колебался, пока читал карточку Рей. – Я, Брендол Хакс, беру тебя, Бен Соло, в свои законные мужья. Со всей любовью я надеваю это кольцо тебе на палец. И этим я обещаю быть любящим и верным, в болезни и здравии, в богатстве и бедности, во тьме и во... – голос его сорвался, – во свете, так долго, сколько продлится моя жизнь. Он тоже принял кольцо от Люка, и Бен стоял ровно, пока Хакс надевал его на палец. – А теперь, – сказала Рей и слезинка капнула из глаз и приземлилась на одежду, – властью, которой Сила связала всех нас и собрала здесь вместе, я объявляю вас супругами. И то, что объединяет любовь и Сила, пусть никогда не будет разорвано. Поздравляю. Они снова обнялись, дрожа от эмоций, устало прижимаясь друг к другу, пока остальные коротко им поаплодировали, и их хлопки эхом отдавались от стен комнаты. – Мне жаль, – прошептал Хакс в шею Бену, его дыхание было теплым, щекотным, приятно знакомым. – Это все, что я могу дать тебе. И это время, что у нас осталось. – Мне не жаль, – пробормотал Бен в ответ. – У нас намного больше времени. У нас есть прошлое точно так же, как настоящее, и воспоминания – это то, что никто не сможет забрать у меня. – Я думал, что рядом с тобой я забуду о боли, – сказал Хакс, осторожно отстраняясь, чтобы взглянуть на Бена. – Но я нашел вместо этого вечность. И я не стану сожалеть, если ты не станешь. – Не буду никогда. И ты тоже, – сказал Бен, оглянулся на мать, которая подошла ближе и встала рядом. – Бен, ты кое-что забыл, – сказала она мягко. – Ты должен поцеловать супруга. Хакс моргнул, и его уши порозовели – он всегда краснел так красиво, подумал Бен, и они прижались друг к другу в долгом осторожном поцелуе. Это было так непохоже на то, что у них обычно было – острые зубы и отчаянные выдохи, ногти на коже, оставляющие царапины по всей спине. Это было что-то медленное, нежное, новое: Бен отметил тепло губ Хакса, биение его сердца, и захотел, чтобы время остановилось, навсегда оставило их в этом идеальном моменте. Лея сильно обняла Хакса, когда они отстранились друг от друга после поцелуя. – Добро пожаловать в семью, – сказала она, ее глаза блестели, и Бен почувствовал, как сердце скрутилось будто в сладкой агонии. Я отказываюсь оплакивать то, что никогда не случится, думал он, глядя на то, как его мать всхлипывает на плече его мужа. У нас есть то, что есть, и этого достаточно. --- Позже. Хакс лежал в одиночестве, привязанный к каталке в камере для смертников. Он смотрел в бесцветное отражение, которое давало окно из прозрачной стали, и гадал, есть ли с той стороны зрители. Трибунал запретил прессе какую-либо активность как раз перед тем, как огласил решение и приговор, и Хакс был уверен, что даже генерал Органа, несмотря на свое влияние, не имеет точной информации о том, где он находится и где пройдет казнь. И это было хорошо. Он не хотел, чтобы его новоявленные родственники или возлюбленный бессильно смотрели, как он умирает. Передача его под военную юрисдикцию прошла гладко, его новые охранники провели Хакса в спидер вскоре после того, как проверили его наручники. Они завязали ему глаза на время полета, и он чувствовал запах соли, острый холод пронизывал тело с ветром, когда они приземлились. Хакс подумал, что его могли привезти в старые Имперские постройки на Южном море Набу, но не был уверен. Повязку с него так и не сняли до тех пор, пока не привязали к каталке, и он ничего не увидел, кроме этой комнаты – которой суждено было стать последним из всего, что ему удастся увидеть в жизни. Слева от него звучал какой-то гул, но Хакс не поворачивал головы, чтобы посмотреть. Вместо этого он трогал большим пальцем кольцо на пальце, праздно крутил его, пока не спохватился и не приказал себе дышать медленно и спокойно. Он не порадует своих палачей демонстрацией страха. – Прошу прощения, – низкий голос прозвучал слева, и Хакс повернул голову: это оказался модифицированный медицинский дроид, который вошел в помещение мягкими шагами. За его спиной захлопнулась защитная дверь и зашипела, формируя воздухонепроницаемую печать. – Я здесь, чтобы сообщить вам о процедуре казни, как того требует закон. Хакс сглотнул, ком в горле сухо продрался вниз из-за пониженной влажности воздуха. – Продолжай, – сказал он хрипло. – В 12.00 я буду управлять введением стерильного внутривенного раствора через полую иглу в сгиб локтя вашей левой руки. Также я начну следить за вашими жизненными показателями. Как только мне будет дан приказ о начале казни, в 12:10 я начну вводить сильнодействующий седативный препарат внутривенно. В течение минуты вы потеряете сознание. Как только я зафиксирую этот момент, я уведомлю об этом находящихся снаружи, и они наполнят комнату химическим газом, вдыхание которого летально для вашего вида. Так как я дроид, я нечувствителен почти ко всем формам газового отравления, так что я продолжу следить за вашими жизненными показателями, до тех пор, пока не буду уверен, что наступила смерть и ваш приговор приведен в исполнение подобающим образом. Все ли вам понятно? – Да, более чем, – ответил Хакс перед тем, как отвернуться и вновь уставиться в мрачный потолок. – Прекрасно, – дроид нанес на его руку антисептик, который остро пах фенолом, и этот запах вязко повис в воздухе. – Я бы хотел узнать время. – Сейчас 11:54, – ответил дроид. – Обычно в это время можно записать последнее слово, если вы желаете. – Нет. Нет, благодарю, – Хакс закрыл глаза, пытаясь отогнать страх и панику, с которыми сражался, за веками он хотел найти безопасное место. Он оставил все мысли о неминуемой смерти и думал только о Бене, о коротком времени, что они разделили вместе после церемонии. – Я не хочу умирать, – сказал Хакс Бену, когда они стояли рядом в последний раз, и кольцо чувствовалось новым и чужим на руке. – Я никому не говорил, – прошептал он, чувствуя странный глубокий стыд, – но мне страшно. Он смотрел, как Бен сглотнул, как заходили мускулы на его горле, словно тот боролся, сдерживая слезы. – Бояться нормально, – прошептал Бен в ответ. – Хочешь, чтобы я что-нибудь сделал для тебя? – Не думаю, что они позволят тебе присутствовать, – медленно проговорил Хакс, чувствуя, как слезы опять туманят зрение. – И даже если бы разрешили, я бы не хотел, чтобы ты видел... то, что будет. Бен коснулся ладонью его щеки, стер слезы, и Хакс наслаждался роскошью этого краткого прикосновения в миг близости. – Я не... я не должен видеть тебя, или быть там... быть с тобой, – прошептал Бен, голос его почти превратился в шепот. Хакс почувствовал слабый укол, на секунду вернулся к своему телу, лежащему на каталке в комнате для казни, и снова нырнул назад – пытаясь похоронить себя в воспоминаниях. Хакс думал о нежном шепоте Бена, о призрачных поцелуях, о невидимых пальцах, которые сжимали его руку долгими одинокими ночами. – Как тогда, в моей камере? Те прикосновения приносили краткое успокоение, говорили о том, что он не одинок во вселенной, которая ненавидела его и хотела его смерти. – Да, как тогда, – кивнул Бен. – Я буду держать твою руку. Я буду с тобой до конца. – Правда? До конца? – а потом охранники подошли к нему, вежливо прочистили горло, и он отступил от Бена в последний раз, позволил снова надеть на себя наручники. – До самого конца, – пообещал Бен, и Хакс обернулся, чтобы взглянуть на него в последний раз, выжечь это необыкновенное лицо в своей памяти, и потом охрана проводила его прочь из помещения и вернула в камеру, где он дождался прибытия военных. Время почти пришло, думал Хакс, считал, отмечал секунды ударами сердца, когда услышал призрачный шепот. Я здесь, шептал Бен, и голос его был мягким, глубоким, нежным. Ты меня слышишь? И Хакс почувствовал это – прикосновение к его правой руке, сильнее и явственнее, чем бывало до этого. – Похоже, будто ты и правда здесь, – едва заметно проговорил Хакс, неслышимо, просто играя языком за зубами и нёбом. – Прошу прощения? – сказал дроид, но Хакс проигнорировал его. Глубокий голос Бена вернулся к нему в уши. Ты ближе ко мне, чем был тогда, в Тиде. Я чувствую. Мне страшно, неразборчиво прошептал Хакс, чувствуя горячие слезы, стекающие по вискам и пропадающие в волосах, впился пальцами в представляемую руку Бена. Не оставляй меня. Все хорошо. Ты не будешь одинок в этот момент. Я никогда не оставлю тебя снова. И Хакс почувствовал, как губы касаются брови, щеки, затылка, и вместе с этими поцелуями тело медленно начало неметь. Холодная темная слабость просочилась сквозь него, распространилась по нервам, и он услышал, как Бен тихо-тихо напевает неизвестную ему колыбельную, и почувствовал, как приходит нежный, сладкий сон. --- Риель Хенб приехала увидеть Бена Соло еще один раз, через неделю после свадьбы. Он принял ее на одном из затененных балконов Варыкино – там, судя по слухам, было любимое место медитаций Энакина Скайуокера во времена его ученичества. Бену нравилось, как здесь все наполнено зеленью, и он тоже медитировал – продираясь сквозь боль потери, которая все еще грозила захватить его, не оставив ничего больше. – Бен, – сказала она, приветствуя, когда он вышел из дома на балкон, где солнечные лучи путались в лозах винограда, увивающих колонны. – Ты держишься? Она была все также одета в официальный пиджак и брюки, привычные очки, но еще на плечи Риель Хенб набросила короткий траурный плащ пыльно-голубого цвета, и это глубоко тронуло Бена. Он закусил губу. – Да, – и слезы потекли по лицу. – Он хотел, чтобы у тебя все было хорошо. Хенб открыла портфель и вынула маленький кожаный футляр, помеченный как "Личные вещи". Отдала Бену. Единственными вещами Хакса там оказалась самодельная колода для игры в сабакк, карточка с клятвами, которую Рей дала ему в день свадьбы, горсть армейских жетонов и обручальное кольцо. Кто-то предусмотрительно перетянул колоду резинкой, чтобы карты не рассыпались. Хенб вполне могла быть этим "кем-то". Бен достал обручальное кольцо Хакса, надел его на палец – поверх своего. – Спасибо. Серебристый сплав поймал золотой луч, оба кольца коротко вспыхнули, словно объятые огнем. Это было утешительно, что у него есть что-то, что было на Хаксе в момент смерти, успокоение переплеталось со свежей болью и сглаживало ее. – Мне жаль, – сказала Хенб, сняла очки, вытерла глаза тыльной стороной ладони, и Бен подошел, осторожно обнял ее. – Мне не жаль, – сказал он, хотя боль ощущалась еще так остро. – И ему не было тоже. --- Брендол Хакс (1 ПБЯ – 39 ПБЯ) был генералом Первого Порядка. Он стоял у истоков создания военной базы Старкиллер (уничтожившей планету Хосниан Прайм), непосредственно командовал ею, а также был ответственным за организацию программы подготовки штурмовиков. Ему был вынесен приговор Галактическим Военным Трибуналом, который проводил свои сессии с 39 ПБЯ по 40 ПБЯ в городе Тид. Брендол Хакс был осужден за военные преступления, преступления против мира и разумных существ. Приговорен к смертной казни в газовой камере. Вопреки слухам, никаких тайных похорон после казни не было. Документы, находящиеся в распоряжении Королевского дома Набу, говорили о том, что свидетельство о смерти было подписано Королевским коронером Набу в сотрудничестве с Галактическим Военным Трибуналом. Тело Брендола Хакса было кремировано после полной аутопсии, и его прах развеяли в космосе согласно стандартному протоколу, разработанному Новой Республикой после свержения Первого Порядка и освобождения Неизведанных Регионов. ------------ Примечания автора: Статьи 19 и 21, на которые Хакс ссылается, когда отказывается признать себя виновным, взяты из Устава Международного Военного трибунала. Я не испытываю никакой симпатии к нацистам, но я не знаю, оправдывает ли когда-нибудь цель средства. Мне слишком мало платят, чтобы я отвечала на такого рода вопросы. Заявление Хакса о том, что им следует просто взять и расстрелять его, связаны с событиями суда над Николае Чаушеску после Румынской революции. Супружеские клятвы вдохновлены текстом ирландской баллады "Грейс", в которой поется о паре, чья свадьба состоялась за семь часов до казни жениха. Я предупреждала, что это будет печально.