Второй шанс

Ветер сдирал листву. Ту швыряло в ледяную грязь осенних троп, топило в следах дешевой обуви. Но на этом Невидимый не успокаивался: подхватывал пожухлые тельца и забрасывал в небо. Может, шальной, он показывал неожиданно сменившийся пейзаж или грозил падением с высоты. Но правда была куда проще: ветер устал от одиночества и бессмысленно буйствовал. Сегодня свихнулось всё вокруг. Грозовая туча висла над городом с утра, копила силы и бурчала что-то неразборчивое, пучилась над пыльными улицами. В полдень посыпала морось, мерзкая и надоедающая. Угнетало сильнее похорон президента, про которого, однако, говорили только хорошее. Морось была сигналом природе, должной в будущей буре обновиться и проклясть людей, что поступили высокомерно, заковав леса в пластик или пенопласт. К вечеру прониклись духом мести даже прирученные парковые зоны, пробудились бездушные бетонные муравейники. Четыре стены так давили на мозг, что Криста сбежала на улицу. Бродить снаружи в грозу было глупой идеей. Но стоило признать, что сегодня вечером Крис ждала еще большая глупость. На ее фоне о промокших ботинках и занявшейся у стенок легких пневмонии можно было забыть. А всё началось с моста... Самая большая глупость всегда начинается с пустяка. По мокрому асфальту, давно покрытому сантиметром воды, скользили автомобили. Резина скрипела, и колеса прокручивались лишний раз. Машины этой ночью казались транспортом будущего, что парил над землёй благодаря магнитным полосам. Всё портили «дворники» лобовых стёкол, что визжали от истерики. Они дергались так часто, что стали опасными для эпилептиков. Эти шальные шатания были чреваты припадком. Ни одного человека Криста не встретила. Она долго сидела на остановке, следила за автобусами. Но люди не выходили. Они только смотрели на нее с непонятной однотипной эмоцией, а после колеса уносили их вперед по дороге. Казалось, все человечество было отделено от нее этой ночью стеклом. Автомобильным, домашним, телевизионным. И всё равно было лучше, чем в четырех стенах. У въезда на мост стоял билборд. Выцветший за столько лет, он по-прежнему просил сообщить о Хлои Вуд любую информацию. Детское лицо Хлои было призраком города: каждый видел его, но никто не знал саму Хлои. Никто не знал о ней совсем ничего. Существовала ли она вообще?.. Интересно, все эти годы родители не меняли номер телефона, указанный на билборде? И что будет, если позвонить? Около полуночи мост задрожал. Товарняк, каждый понедельник пересекающий реку, не отстал от расписания и сегодня. Услышать поезд было невозможно — небо материлось на каком-то из небесных диалектов. Всё «запикивал» гром. Уставшая от лиц за стеклом, Крис спустилась под мост, где ждал мост другой, железнодорожный. Успела к концу товарного состава. В Шотландию, вероятно, везли скот. Овцы блеяли, но и их затыкала истерия природы. Ведомая детским азартом, каким-то несвойственным ей порывом к шалости, Криста взобралась на помост рабочих. С высоты рельсы до тоннеля было видно целиком, но выпрямиться в полный рост не получалось — давил бетон автомобильного моста. Сев на металл, она свесила ноги и лбом уткнулась в перилла. Внизу неожиданно нашлась река. Сильные потоки шептали, плевались обещаниями раскрыть секрет мироздания или показать Подземный мир. Но шепота этого, искушающего, влекущего, не было слышно — не затыкалась гроза. Злость подобралась к горлу, и Криста сплюнула. Белое пятнышко слюны потерялось прежде чем слиться с рекой. До воды было невероятно далеко. Прыгать с такой высоты грозило внутренним кровотечением, контузией, лопнувшими органами. Смертью, в конце концов. И, скорее всего, мучительной. Если даже кому-то повезет разбиться немножко, чуть-чуть, он утонет в итоге. Особенно в такую погоду, когда ливень лупит по поверхности, а течение подражает танцу карусели. Недалеко от бетонной набережной заворачивались лужистые водовороты. Они расслаивались прежде, чем сжирали какой-нибудь листок или палку. Криста думала об утках. Наверное, те улетели на юг на прошлой неделе. Может, предчувствовали бурю? Телефон зазвонил незадолго до очередного раскатистого крика поднебесной. Кричать силилась и мать на той стороне звонка: она начинала паниковать, если техника издавала странные звуки. Грохотания в трубке походили на характерное шипение при прослушке. Или в какую из теорий заговора верила тревожная женщина, пережившая холодную войну в собственных фантазиях? Криста разбираться не стала. Заледеневшими пальцами набрала сообщение. Конечно, оно останется непрочитанным, как и десятки других. Ей было непонятно, почему, но для матери разобраться в устройстве почты было сродни конструированию космических ракет. С кассовым аппаратом она справлялась чисто на опыте. И все равно предпочитала работать в зале, подбирать какой-нибудь девушке-цветку парфюм. Крис мать называла Пустоцветом, потому что она никак не пахла. Да и выбирать духи отказывалась. Сейчас девушка подумала, что если бы была баночка, внутри которой — резкий запах этой ночи, она бы взяла ее. Мир пах не травой. Он не пах дождем. Это были чистые эмоции древнего мира. Агрессия, буйство, которые невозможно контролировать поводьями прогресса. Почему-то Крис решила, что люди никогда не подчинят дождь, солнце, зиму. Ни сейчас, ни после нее. Почему-то это «после» представлялось ей куда более чётко, чем настоящее, в котором она была Пустоцветом и человеком за стеклом. Река знала, о чем шептать. И Кристу веселила эта хитрость. В какой-то момент вода забыла о великих секретах и теперь обещала только пустоту. Выложила козыри, сказала правду. В какой-то момент стало понятно, что эта гроза не кончится так просто, что будет свирепствовать до победного, пока не заберет с собой чью-то жизнь. Без подводок, Криста решила, что лучше это будет ее жизнь. Чем судьба мельтешащей матери или незнакомого человека. Одного из тех, кто сидит сейчас за стеклом. Она зацепила головой бетонный потолок и рассмеялась. Хотела пригрозить ему пальцем, чтобы не останавливал. Но вовремя опомнилась. Говорить с мостом? Она ведь не совсем поехавшая для таких вещей. Другое дело река... От кожаной куртки не было толку. Всё промокло, стало неприятно тяжелым и хладным. Стоило стянуть эту кожу с азартом мясника, но Крис торопилась. О ней вдруг вспомнил мир. Ветер откинул черные волосы за спину, потянул от края. Гром оглушил, веля сесть на место, замереть. Неизвестно откуда принесенный листочек прилип ко лбу. Он трепыхался над бровью, пока коченеющими пальцами Криста не убрала его. Смяла как фантик, правда, склизкий и натуральный. На ощупь природа была такой трогательной... Только вода настаивала сделать шаг, продолжала тянуть ручонки и подначивать. После очередной попытки ветра одернуть, разозлилась и Криста. Она частенько делала что-то назло. Шагнула и в этот раз. Хотела обернуться, состроить лицо победителя. Но... когда падаешь, управлять телом не получается. Ты беспилотник с утраченным управлением. Отец пришел бы в ужас, в момент рассчитав затраты на зачистку места авиакатастрофы. Ветер ударил в грудь подушкой, предпринял последнюю попытку спасти. Но силы были переоценены. Губы растягивало воздухом, легкие схлопнулись, предвкушая долгое безветрие, сердце, напротив, затараторило, молясь обратить время вспять. Что-то щелкнуло, и Криста вздохнула. Поперхнулась, конечно. Но вдруг осознала, что сделала, где была теперь. Она заграбала руками в воздухе, точно подпаленная птичка, заорала. Но вода хохотала. Река вдруг сделалась жадной уродиной с сине-черной пастью, которая к тому же не знала ни одного секрета. Река изголодалась, и палок, веток ей теперь было недостаточно. Она разинула бездну, готовясь всосать тело. Криста с опозданием услышала, о чем спрашивала мать. Про мистера Бёрнса — психиатра, про таблетки и принимала ли она их сегодня. Конечно, не принимала! Конечно же! Иначе она бы не сиганула с моста, не взобралась бы на помост над путями! Даже не вышла бы из дома в такую гадкую страшную погоду! Она бы точно не наделяла личностью ветер и небо, она бы не видела повод посоревноваться там, где его нет. Она бы не была на расстоянии секунды от гибели, конечно. В голове выстроилась очередь мыслей, которые надо было додумать. Крис ощущала этот столбик мозгоповодов как нечто физическое, обладающее размером, высотой. И понимала, что не додумает и половины. Скоро всё вытеснил ужас. Парализующий, сковывающий. Из-за него не моргнуть, не дёрнуться. Только плачешь, потому что у слез нет границ. Плачешь, скорее, от осознания собственной глупости, чем жалости. Криста успела разозлиться на себя, когда, как плевок, не долетела до воды. Разозлиться, потому что не обратила внимания на странности своего поведения, когда еще что-то можно было сделать. Разозлилась и зажмурилась. Видеть свою смерть не хотелось. Может, так она сможет избежать пустоты, о которой вопила река? Слезы были единственно теплыми. Ядовито-зеленые глаза кого-то, кто так же опрометчиво взобрался на макушку моста, блеснули. Следом заиграли переливом очки. В них отразилась молния. Ударило совсем близко, но промазало, словно силуэта не существовало. Однако неоспоримая печать смерти была поставлена напротив имени. Т-Спирс закончил со сверхурочными, когда утроба заглотила плоть. Ливень стал сходить на нет. До утра распогодилось. Утки обещали вернуться на реку. «Криста Хиллморт. 21 год. Дата смерти: 11 сентября 202* года. Причина смерти: разрыв внутренних органов. Примечания: самоубийство». — Дело закрыто, — констатировал Костюм. Загладил черные волосы, точно ласковую кошку, поправил очки. Если бы жнец был подвластен влиянию времени и мира людей, он бы почувствовал себя вспотевшим, грязным, уставшим. Но его бессмертная жизнь была как каша без масла, приправ. Она была безвкусной, с одним только смыслом: пожинать души. На сегодня Т-Спирс закончил с работой. Почти. Почему-то никто не хотел умирать этой ночью. Всё возобновится, судя по списку, утром. Но пока что вселенная взяла передышку. Костюму осталось, вероятно, самое нудное: дождаться, пока покойника вынесет на берег, и забрать душу. Самоубийц ждет особый прием на том свете. Наказание за безрассудство и отказ от самого ценного подарка — бесконечная жизнь на службе у департамента. Без чувств, без особых переживаний. Рутина, от которой сам черствеешь. Т-Спирс, пожалуй, был эталоном для демонстрации молодым жнецам на тему «что ждет вас дальше». Или ты становишься карьеристом в попытке искупить вину перед собственной душой, или... Впрочем, о последнем в департаменте предпочитают молчать. История Гробовщика как удар ниже пояса, плевок в лицо системе, налаженной тысячелетиями. Костюм спустился на набережную. Где-то здесь должно было вышвырнуть самоубийцу. Надо было подождать.