Второй шанс

Калма была не от мира сего. На этом сошлась родня. Люди чужие, однако, слов не подбирали. Они предпочитали называть девушку странной, возможно, безумной. Было очевидно, что она родилась не в то время. Благо, в подходящем месте. Отец, мистер Бёрнс, прослыл чудаком задолго до женитьбы. Графини Бёрнс, право, никто не встречал, и слух, что девочка с пшеничными волосами была сворована у крестьян за долги, давно кружил у поместья. Даже если так, Калма была счастлива жить с чудаковатым стариком, который мог проходить целый день в халате и ночном колпаке. В нем же принять гостей. Она сидела под лампой, в третий раз вычитывала научный журнал, выписанный из Европы. Инженерия была куда увлекательнее пышных платьев и подъюбников. К последним Калма относилась страшно равнодушно и ждала прорыва в моде, чтобы избавиться от душных корсетов, распустить волосы и, может, даже почесать в носу. Многие условности нынешнего века угнетали. Но всё проходило после бесед с отцом. Это был человек оптимистичный до наивности, который любил Рождество и подарочную бумагу. Он знал о том, что сидит в головах людей, лучше кого-либо и продолжал врачебную практику даже в таком возрасте. Впрочем, граф до сих пор временами впадал в детство. Недавно он выскочил из-за угла в маске, привезенной из африканской глубинки, до ужаса перепугал горничную. Бедняжка разбила дорогущий сервиз, но хозяин только расхохотался. Его позабавило лицо. После, правда, мистер Бёрнс долго выспрашивал, не обиделась ли на него горничная. Калма водила пальцем по страницам журнала, разглядывала чертежи, перепроверяла расчеты. Поняла, что увлеклась, когда подняла голову, чтобы размять шею. За окном давно густели сумерки, пахло остывающей природой. И мягкий ветер шелестел локонами, кошкой улегся на письменном столе. Не потрудившись погасить лампу, девушка выбежала из кабинета. На лету набросив платок, сбежала по лестнице, обогнула дворецкого (в чьи плане не входило выпускать леди в такой поздний час) и выскочила из особняка. Погода была ну просто чудо! Кузнечики прыгали до колен, платье шуршало позади, будто преданный щенок, и роса цепляла щиколотки. Мурашки поднялись до загривка, нащупали позвонки и ласковой россыпью рассеялись искорками тока. Тело приятно кололо. Мрак пригрелся на остроносых пиках кованого забора, на листьях лопуха, что рос за поместьем, качалась ночь. В соседней деревне было глухо, изредка стучало копыто бессонной лошади в конюшне. Задыхаясь от счастья, Калма бежала к старой часовне на берегу реки. Кирпичная башня стояла на крутом склоне, вокруг рос плющ и кусты дикой розы. Цветки давно закрылись, но сладкий, медово-приторный запах вился над землей. В узком окне высокой башни Калма заметила фигуру. Ее всё еще ждали! А она переживала никого не застать на месте встречи. Слава богу, он не ушёл! Недавно девушка начала замечать, что в ее жизнь, привычно ученую, вторглось нечто новое. Чужеродное чувство, впрочем, так нравилось сердцу, что Калма была вынуждена признать: ни одно научное открытие не радовало ее так, как встречи с господином Сэдвигом. Свиданий этих она ждала больше, чем свежий номер журнала из Европы. Артур Сэдвиг был интересным, говорил так заумно, но легко, что иногда закатывал глаза. Точно заслушивался собственных рассуждений. Он был философом, и Калма мало что понимала окончательно из его часовых монологов. Но где-то она слышала, что противоположности притягивались. С Артуром они точно были противоположностями. По скрипучей лестнице, что дышала песком и пылью, она поднималась в башню часовни. Было темно, но Калма часто бывала здесь в последнее время. Она невольно заучила расположение балок и перекладин, особенно прогнивших половиц. Как подсказывал инженерный опыт, часовня была хилой и ей осталось недолго почивать на холме у реки. Но в последнее время подобные мысли всё реже появлялись в голове. Обойдя ржавый колокол без язычка, девушка подбежала к Артуру. — Вы дождались, мистер Сэдвиг! Я, право, беспокоилась встретить пустоту! Но вы по-прежнему тут! — бесцеремонно она взяла его за руки, ласково погладила пальцы. Калма смотрела в самые глаза, точно хотела зайти в очи, в них и поселиться. Но Артур почему-то упрямо отворачивался. — Вы будто на меня обижены… — девушка испугалась. — Я зачиталась, честное слово, мне так жаль! — И что же вы читали? — голос мистера Сэдвига был неожиданно скучающим. Паутина на стене вызывала больше интереса. Неужели его так сильно ранило ее опоздание? Артур высвободил руки, перешагнул пыльный плацдарм часовни. В свете полной луны, нажравшейся звёздного сияния, фигура мужчины выглядела еще более чарующей. Чувственная, изящная. Артур был таким живописным, что ему подходило разве что надкусывать виноградинки, сидя на софе. Калма была готова служить и плакать от счастья от возможности наблюдать эту изящность. Ее грубая душа, мозолистая и от рождения сухая, как сук горевшего дерева, оживала в моменты любования мистером Сэдвигом. Это была так же наивно, как оптимизм графа Бёрнса. — Вы простите мне опоздание? — с надеждой спросила девушка. Она, никогда прежде не рыдавшая, почувствовала, что впадет в истерию, если ее отвергнут. Только представив отказ, она вскрикнула и бросилась к Артуру: — Молю о вашем прощении! Мистер Сэдвиг был сконфужен. Он только сейчас осознал, что заигрался. Всё зашло слишком далеко. Не этого мужчина ждал от случайного флирта. Да, было приятно часами говорить о своем, видеть неподдельное восхищение своей персоной. Но связывать себя с кем-то, кто видит в тебе бога, крайне обременительно. Отношения такого рода пустые, ни к чему не ведут, кроме разочарования. Потому что Бог один, и он не на земле. Артур считал себя свободной птицей. Но для высокого полета ему требовались средства. Философ, он всё же был из реалистов. — Скажите, моя… чудна̒я, — мистер Сэдвиг прокашлялся, присел на выступ под окном. На плечо лег лунный луч, скользнул на полосатый жилет, расплавился на остром колене, — крест, который вам подарил отец на совершеннолетие, он при вас? — Да, постоянно, — Калма удивилась, но задумываться не стала. Сейчас она была готова сделать что угодно, лишь угодить… кажется, она могла назвать мистера Сэдвига возлюбленным. Ей бы хотелось так его называть. Появилась потребность в подругах, с которыми можно было бы обсудить все тонкости романтичных поступков. — Хотите посмотреть на него? — Если можно, — нарочито воспитанно ответил Артур. — Для вас что угодно! Она сняла украшение с шеи. Сделанный по заказу у мастера, чье имя было на слуху, крест переливами мигал в ночи. Инкрустированные камни напоминали звезды, тонкая цепочка едва ли вычерчивалась на шее. И всё же серебряное распятие было лёгким, парящим. Артур задохнулся от предвкушения. Он не мог определиться, за сколько продать эту вещь. — Его омыли водой Иордана, — поделилась Калма. Она нерешительно пожала плечами, выдохнула. Посмотрела на Артура в поиске участия к ее тревоге, но простила безумную радость, что блуждала по лицу мужчины. Всё же украшение правда было великолепным. Наконец девушка решилась. — Отец сказал, что, когда я выйду замуж, смогу поменять имя. Вы знает, что означает «Калма»? — М? — едва ли мистеру Сэдвигу было интересно. Он поглаживал крест и еле сдерживал желание спрятать вещицу в карман. — Это, кажется, имя финской богини смерти. Или «трупное зловоние», — девушка пожала плечами. — Не то чтобы меня это беспокоит… но вы первый человек, с кем я столь откровенна. — Я ценю это, — Артур прослушал. Торопливо он продолжил, — но знаете, мне уже пора, я ждал вас слишком долго, дорогая. Он поднялся с выступа, подошел вплотную и будто в спешке взялся за плечи девушки. Погладил механически, как перелистывают скучную страницу газеты, где нет карикатуры. — Мне так жаль! — Калма сокрушалась. — Когда мне ждать вас снова? — На той неделе! — выкрикнул Артур и поторопился к лестнице. Его вновь окликнули. — Моё распятие! — опомнилась девушка. Она смущенно указала на украшение в руках мужчины. — Вы забылись вернуть его. Калма отшатнулась, растерялась — на лице мистера Сэдвига скривилось раздражение. Вот стоило ей вспоминать про эту дорогую безделушку! Оба долго молчали. Наконец с лица девушки сошла неловкая улыбка. На нее никогда не смотрели так зло. От этого щемило сердце. В один момент разум будто прояснился: вспомнились торопливые небрежные жесты, высокомерный тон и пафос. Ей пренебрегали, ее презирали. Артур всегда говорил только о себе и только надуманные глупости. Он вовсе не считал ее ум уникальным. Напротив, ненавидел его, возможно, больше, чем все остальные. — Верните украшение, — проглотив обиду и боль растоптанного сердца, приказала Калма. Она протянула ладонь, но не могла поднять глаза. За челкой спряталось лицо. Приятная прохлада ночи теперь обжигала глотку. Было не продохнуть. — Верните… — Никак не могу, — украшение спряталось в кармане для часов. Цепочка выглядывала наружу, дразнила. — Подумаешь, твой чудак-отец накупит еще подобных безделушек. У него достаточно средств. Неужели ты не сделаешь мне подарок в честь того, что между нами было. — Ничего не было, — Калма замотала головой, — меня вы не любите. Любите только себя. — Для человеческого существа любовь к себе — естественное явление. Тот же, кто не осознает своей уникальности, призван страдать. Хотя, стоит признать, что не каждый способен на подвиги и… Девушка перебила знакомые и теперь понятно пустые речи. Графу Бёрнсу было бы ужасно скучно болтать с таким дураком. — Замолчите, не желаю слушать пустословье! Верните распятие! — настойчиво она подошла к мужчине. Стоило протянут руку, чтобы по ней ударили. Точно настырного ребенка. Изумленно девушка посмотрела в ответ. Нежную кожу закололо. Вспыхнуло что-то внутри, поддавшись порыву, Калма со злостью бросилась на Артура. Она и подумать не могла, что он будет отбиваться, да еще так яростно. Впрочем, впечатлен был и он. — Вы совсем неженственная! Люди правы, вы чокнутая! — выпалил мистер Сэдвиг. Эти слова развеяли всё живописное, что чудилось прежде. Фигура, нынче сожранная чернотой старой часовни, показалась безобразной. В ней — только грубая сила и жадность, что придавала мощи. Калма ударилась спиной о пыльный камень. Она успела ухватить бегущего мистера Сэдвига за плечо. Перехватила его руку, удержала на месте. Он кряхтел и ругал ее как последнюю проститутку. Они боролись и топтались на месте неуклюже, грубо стучали каблуками. Девушка схватилась за цепочку украшения, вытащила его из кармашка. Радости не было предела, она поборола обидчика! Отстояла себя и, кажется, отца, которого оскорбили в порыве ярости. Но нельзя торопиться смеяться последним. Особенно, если имеешь дело с самовлюбленными людьми. Артур был уязвлен. Может, он и не хотел причинять ей боли. Может, взыграло самолюбие. Но Калма успела поясницей почувствовать каменный выступ окна, прежде чем свалиться с башни. Ветер охватил со спины, окутал одеялом сумерек и утянул вниз. Розы были невероятно пахучи, пышны. Но жестки. Их игл не хватило бы, чтобы остановить падение. Кажется, ржавый колокол глухо выдохнул, предчувствуя похоронный обряд. «Калма Бёрнс, 19 лет. Умерла 11 сентября 188* года. Причина смерти: перелом позвоночника. Примечания: нет». — Любовь губительна даже для черствых сердец! — выдохнул Грелль, точно его грудь стиснуло от боли. Резко мечтательный вид сменился шуткой. Весело жнец закачался из стороны в сторону:

Маленькая девочка, не ходи гулять! В чаще серый волк Рыщет, чтоб сожрать Маленькую девочку С раненной душой. Не стоило тебе Бродить в лесу одной!

— Первая любовь всегда трагична, — не унимался жнец, — и это еще прекраснее, если она до смертельного трагична! Дух захватывает! Он вился как ужаленная змея на косенькой крыше часовни. Тело извивалось мальком на мелководье, но было в движениях слишком много от истерии. Безумный Грелль спугнул луну — наползли тучи, и холм схоронился в сумерках. Тело мешком скатилось к реке, подпрыгнуло на уступе и, наконец, замерло на влажном берегу. Следы лошадиных копыт еще не сровнялись от влаги, пахло холодной землей и мокрыми камнями. Грелль соскочил с часовни. Его всё еще дергала дрожь нетерпения. Жнеца крайне возбуждали любовные трагедии. Он был так счастлив забрать душу, израненную предательством! Говорят, у них особая предыстория… Изумрудный мох подушкой стелился под ногами. До берега оставалось совсем ничего. Грелль насвистывал похоронный марш, когда серебро луны осмелело. Лучи упали на реку, отразились в водяном зеркале и осветили округу. Жнец остановился, врос в землю. — Нет, нет, нет! — закричал он и, размахивая руками, дернулся к берегу. — Верните мне преданную душу! Верните разбитое сердце! Кто это такой! Жнец вопил, сокрушался куда-то в воздух. В нетерпении перешептывался лес.