Второй шанс

Калма сделалась ребенком. Она так восторженно реагировала на всё новое, что окружало ее теперь. По ночам приходилось зажиматься с подушкой, чтобы не разбудить госпиталь. Разноцветье кнопок возбуждало нервную систему, непроизвольно улыбались губы. Незнакомые звуки многофункциональной техники были куда лучше заученной классики, не допускающей интерпретации. А люди вокруг?! Люди! Они говорили такими забавными словами. Калма была уверена, отцу бы здесь понравилось. Сама она шпионила за лифтовой кабиной. Силилась считать, как часто открывались двери, но местная жизнь была слишком скорой, кружилась голова. И люди будто не замечали шального ритма, тоже торопились. Калма слушала их, заглядывая в рот. Она часто не понимала, о чем велась беседа. Но какое это было удовольствие! Никто из знакомых не шевелил губами так бегло, резко и весело. Это всё еще был английский язык, но метаморфозы, которые он претерпел… Новый английский явно больше подходил разодетому в пестрое исподнее господину, нежели угрюмой выскочке в цилиндре. Признаваться в восторге, который вызывало новое время, девушка не стала. Была уверена, что подобное признание возымеет определенные последствия. Она сослалась на утрату памяти, как поступали в самых тривиальных романчиках, что продавались за углом букинистического магазина. Калму и прежде считали за безумицу. Новую жизнь хотелось начать с чистого листа. Господин по имени Луи Мак говорил с ней этим утром. Присутствовал врач, и, кажется, он недолюбливал полицейского. Сама девушка выводов делать не торопилась — она еще не понимала это время и его вкусов. Но по привычке уважала мистера Мака. Просто за профессию. Это, представлялось ей, должен быть доблестный человек. Мужчина с проплешиной ожога на руке был, по крайней мере, забавным. Часто смотрел в глаза и щелкал пальцами. Несколько раз задавал вопросы, прежде чем Калма поняла, что отвечать необязательно. Полицейский говорил звонко, бойко, как штормовые волны. Он всё накатывал и наваливался, не думая о спокойствии. Если на этаже становилось по-веселому шумно, а техничка Лизис поправляла волосы, значит, приходил капитан. В этот раз он принес детский блокнот и карандаш. Подарок был не из лучших, как объяснила разочарованная Лизис. Но капитан не стеснялся своих порывов. Весело признал, что сувениры вручили в кафе за съедение огромной порции пончиков. Мужчине не к чему была ложь. И мир, кажется, отвечал тем же. Солнце точно любило мистера Мака. В самый пасмурный день ранней осени оно появилось за спиной, чтобы подремать на желтых волосах. Калма мало говорила с капитаном. Она только счастливо улыбалась и кивала. Как позже объяснила Лизис, тот объявил, что полиция вывесит фоторобот девушки. — Если кто-то тебя узнает, они придут и помогут вспомнить. По крайней мере, такой у них план, — техничка пожала плечами, прибирая под столом. Капитан оставил там подарок. Неубиваемые искусственные цветы стояли в пустой вазе. От них пахло чем-то давно сожженным, но забывшим про огонь. Утром Лизис подрабатывала в больнице, вечером шла помогать в приюте при церкви. С директором она договорилась и на счёт Калмы. Пока ситуация не прояснится, ей разрешили пожить при храме, помогая с делами сирот. Лизис, честно говоря, была единственной, кто знал о фанатичном, даже безумном восторге беспамятницы по скучным вещам повседневности. Ее знания Калма, впрочем, не боялась. Потому что та выделялась потопляюще холодным равнодушием ко всему. Капитан временами интересовал женщину, но стоило мистеру Маку сделать что-то, что, по мнению технички, не подходило рыцарю на белом коне, она начинала скучать и презирать его. Калме хотелось рассказать, что мужчины и в XIX веке через раз были галантными. Но нужно было поддерживать легенду с амнезией. — Я принесу тебе вещи дочери, ей шестнадцать, но ты мелковата для своих лет. Будут как раз, — Лизис утерла лоб. Капельки пота радужно светились над бровями и у висков. — Вечером покажу тебе приют. Врач дал добро. — К слову, не знаю, чем тебя так удивил питьевой кран на коридоре, — продолжила женщина, — но постарайся держать себя в руках. Доктор спрашивал меня по этому поводу. Пф, они думают, мы подружки... — А мы нет? — Нет, — спокойно ответила Лизис. Продолжила вытирать пыль, точно этого вопроса и не звучало. Каким бы ни было время, Калма уяснила одно: раненные люди будут всегда. Утопия невозможна по своему определению. Лизис не доверяла людям, не подпускала их. Казалось, с этим была связана неудачная история любви. Калма тонко ощущала родство с этой женщиной, хотя они были противоположными. Противоположности, как научил Артур Сэдвиг, не уживаются. Так, единственным, что сближало техничку и беспамятницу, была боль разрушенного сердца. И если Калме по факту возраста было проще пережить расставание и пойти дальше, Лизис зачерствела. Почему равнодушная, она помогала в приюте, девушка не понимала. Это оставалось загадкой. — Хорошо, — спустя время она кивнула, — к крану больше не пойду. Но приспособление правда заинтересовало ее. С ученым лицом Калма долго смотрела на краник издалека, следила, как поступают с ним пациенты. После решилась подойти. И долго еще задерживала очередь, наблюдая траекторию водной дуги. — Но что такое фоторобот? — вспомнилось слово капитана. — Я занята, — недовольно бросила техничка и ушла. Кажется, ее всё же зацепил вопрос про дружбу. Церковь не имела часовни. И это, возможно, спасло от непереваренного страха смерти, который Калма решила проглотить до поры до времени. Она смутно помнила ядовитые глаза человека, что стоял над ней у воды, но благодарить его за спасение не торопилась. От Костюма тянуло душком потустороннего. Если смерть была такой же механической, как он, подумала девушка, она бы хотела не рождаться. Местность вокруг приюта была выбритой. Серая трава пахла гнильцой и только выползала из-под строительной пыли. Лес пережил катастрофу человеческой жадности и обеднел на несколько километров зелени. У неба не было повода к радости, и оно бессмысленно висло светлой скалой. От угрюмости картины хотелось обрезать тросы и позволить камню упасть. Было до тошного тоскливо. А по соседству автомобильным писком истерил город. Это время, как заметила беспамятница, вообще любило камень и четкие правила. У всего были границы, прямые линии и в большинстве одинаковые углы. Пространство было заковано серыми стенами, и даже безграничному небу оставалось лишь узкое окно над головой. Мир теперь изнывал и задыхался. Природу будто приручили, больно ударили кнутом, унизили. Поэтому приют и церковь на отшибе цивилизации, окруженные разве что пустой и умертвленной живописью, были оплотом надежды. XXI век оказался шумным, жадным. И все равно Калме нравилось. Она была достаточно умна, чтобы понять простую вещь: у всего есть две стороны, которые вечно спорят. Все же утопии не бывает, правда ведь? Впрочем, приют открыл девушке другой секрет. О Лизис и ее дочери. Подросток с карими глазами, она совсем не походила на мать. Марин любила полосатые вещи и ходить босиком. Ранняя осень не спугнула, и розовые пятки шуршали по серой траве. Марин жила в приюте с рождения, а Лизис навещала ее вечерами. Шел семнадцатый год. Они делали вид, будто не знакомы, но всегда занимались совместной работой. Гордая девочка тянулась к матери, хоть и не признавалась в этом. В приюте, кажется, было зазорно любить. Лизис тоже была из приютских, и выбить негласные правила одинокого места жизнь в городе из нее не смогла. Директором приюта была Августа. Другого имени не называлось, и дети выдумали седой красавице прозвище «Леди». Почему-то их забавляло и это слово. Так, возвышенному и воспитанному в приюте, кажется, тоже не нашлось пристанища. Августа белела сединой. Тонкая и высокая, как сосна, она еле касалась окружения. Длинные пальцы подушечками цепляли поверхности и тут же замирали у живота. Как кенгуру, женщина пыталась спрятать руки. Она вообще остерегалась контакта со всеми производными реальности и общению предпочитала одиночество. Напоминала отшельницу или монахиню из роландовой башни. Можно было только догадываться, о чем Леди думала, как относилась к жизни. Директором она стала по факту смерти злобной старухи, что довела приют до полусмертельной нищеты. Лизис говорила, что дипломатические навыки Августы были хороши — она менялась, когда приезжали спонсоры. Марин назвала это умением очаровать. Потом что-то шепнула про колдовство. Но Леди и правда была грациозной, крайне женственной. Ей не было чуждо чужое горе. Это Калма поняла в тот день, когда в приют пришла темноволосая женщина. В блузке на жемчужных пуговицах, она часто почесывала бледно-розовые губы, поправляла крученый локон челки. Оставив машину на той стороне, окинув взглядом безлюдье у приюта (точно кто-то должен был появиться), она перебежала разбитую дорогу. Женщина просидела в церкви около получаса. Она была из прихожан. Когда Августа вышла из своей комнаты, обе ушли говорить на улицу, к косому забору. — Криста куда-то пропала, — это было тихое, скромное сокрушение в бумажное полотенце. — Я молюсь за этого ребенка с четырех лет, а надо было, наверное, с самого рождения... — В вере нет такого понятия, как «надо», Ева, — Леди крепко сжала плечо женщины. Кажется, так она делала, только если становилась серьезной. — Бог не торговец, который платит чудесами за твое послушание. Это время совсем осатанело... Она вздохнула так тяжело, что воробьи на крыльце наконец заглохли. Ева затаила дыхание, заглянула в рот. Она ждала, что ей скажут, что делать, что решение найдут за нее. Скромная, что боялась чужого внимания и осуждения людей, она совсем не привыкла перебарывать проблемы. И теперь, когда пропала дочь, справлявшаяся с социумом лучше, Ева остро ощутила свою несамостоятельность. В сорок девять лет. Муж пропадал на военной базе и не слишком беспокоился мирским. На новость о Кристе он отреагировал задумчивым выдохом и обещал перезвонить. Это было неделю назад. Телефон молчал до сих пор. — Мы сделаем так... — Августа устало выдохнула. Она прекрасно понимала, что одна Ева пропадет. А вместе с ней и шанс найти Кристу. — Я попрошу кого-нибудь помочь тебе в городе, расклеим листовки с фотографией. Хорошо? Это будет первый шаг. Про то, что шевелиться стоило раньше, Леди не сказала. Шаткую Еву подобное бы тронуло до истерики и слез. А слез директор не терпела. Она заметила Калму. Девушка наблюдала за Лизис и Марин. Почти подглядывала, опершись на и без того косой забор. Августа позвала почти строго. — Дорогая, подойдите! — она помахала рукой. — Как вас зовут, напомните? — Калма, — по привычке чуть не присела. Опомнилась, разгладила складки на одежде, — за Меня просила.. Леди перебила девушку. Она выглядела то ли изумленно, но ли возмущенно. — Кто дал вам такое имя? — Мой отец, — болотные глаза удивленно хлопнули. — Должно быть, безумный человек, — Августа задумчиво скривилась. О чем-то размышляла. Платок спал с плеч, но женщина не заметила этой небрежности. Редко она позволяла себе быть неаккуратной. — Люди называли его чудаком... — Калма почти обиделась. — Скверное имя… Впрочем, неважно, — Леди отмахнулась. Снова вокруг нее появилась эта стена бесконечности. Преодолеть которую было просто невозможно. В свой вакуум она не впускала никого. — Эту женщину зовут Ева, она прихожанка церкви и спонсор приюта. И сейчас переживает трудное время. — Пропала моя дочь! — нетерпеливо вмешалась женщина, но тут же умолкла, спрятав губы за бумажным полотенцем. Точно ее мучила отрыжка. Внутри боролся страх показаться «не такой» и беспокойство за дочь. — Верно, — Августа обошлась без замечаний, снисходительно кивнула. Для Евы она была, вероятно, авторитетом. — Вы поможете ей в городе расклеить листовки. На столбах, витринах. Где будет место, одним словом. Чем чаще, тем лучше. — Криста больна психически, порой забывает, кем является. Я боюсь, что она забыла и теперь, и просто не может вспомнить. Может быть, частые листовки заставят ее прийти в себя… Всю дорогу, однако, Калму беспокоило совсем не горе Евы. А поездка на машине. Не трясло, не дёргало, было относительно тихо. Ровная дорога как подтаявшее масло по белому хлебу — растекалась в стороны, куда-то убегала. Девушка сжимала руки на коленях, что дергались в нетерпении. Она часто мотала головой, но, опомнившись, выпрямляла спину и смотрела только вперед. Впрочем, Еву слишком беспокоила личная трагедия. Беспокоила настолько, что женщина решила, будто это была беда и всех вокруг. — Не бойтесь вы так, милая. Я все еще надеюсь на разум Кристы. Она и раньше пропадала, но мы с доктором находили ее в городе. Она любила сидеть на остановках, постоянно смотрела на билборд у моста. Думаю, теперь мы тоже найдем ее в знакомом месте. Просто... чуть позже. Калме стало стыдно за свое безразличие. Стыдно до нового впечатления: они въехали в туннель. Секунды ночного мрака с красными глазами где-то сбоку — и вспышка света. Пасмурный день показался ослепительным, но через время снова сделался унылым и печальным. Женщина включила радио. Она нервно посмеивалась, вероятно, шуткам. Затем началась музыка. Но Ева смеялась и тут. Кажется, она переживала куда сильнее и уже отчаялась найти дочь. Палец сбитым ритмом бил по рулю. — От тебя пахнет сушеной ромашкой, — неожиданно отвлеклась несчастная мать. Она коротко посмотрела на девушку, вернулась к дороге. Глаза были красными, на мокром месте. Ева вдруг оправдалась. — Не подумай чего-то плохого. Я работаю в магазине парфюма, у меня хороший нюх. — Никогда не замечала, — Калма задумалась, незаметно понюхала руки. Почти растерянно добавила: — Я не чувствую. Ева рассмеялась, хотя собиралась обойтись легкой улыбкой. Ее состояние усугубляло всякую эмоцию, доводило чувства до пика. Женщина отмахнулась и зажала рот. Перевела дыхание. Крупно подскакивали плечи. — У всех есть запах, для них самих чаще всего незаметный. Твой — сушеная ромашка. — А у вас? — Кажется, что-то природное и дождливое, — она поджала губы. — Обычно дети пахнут похоже на мать, но моя Криста не пахнет ничем. Калма принюхалась. В машине давно обитал запах ветра и, может, серьезной бури. Но девушка думала, это был запах улицы. Все же небо хмурилось, и изредка к окну липла морось. Как раз в эту морось они вышли из автомобиля. Пересечение узких улиц, преимущественно пустующих этим вечером, встретило каменным гнетущим холодом. Разве что по резному фонарному столбу вился плющ, да несколько бумажных листов перекатывал ветер. На воздухе Еве едва ли стало лучше. — Надеюсь, вы найдете свою дочь, — неловко заметила Калма, прежде чем достать из плечевой сумки тяжелую стопку бумаги. С листка на нее смотрела не самая улыбчивая девушка. Острые скулы, крупные веки, ленивый взгляд с заочным пренебрежением чувствами — Криста совсем не походила на свою мать. Она будто взрослела и старела за нее, хотя лицом была молода. Калма подумала, что для поисков стоило брать фото более дружелюбное, но почему-то решила, что это и было такое фото. С Кристой знакомиться ей совсем не хотелось. — Да, спасибо... — женщина хотела приклеить лист на ближайший столб, когда заметила кого-то на том конце улицы. Она вскрикнула, подбросив руку с часиками. — Мистер Бёрнс! Через дорогу, относительно свободную, к ним торопился седой мужчина. Заваливаясь на одну ногу, пальцами держался за штанину и подтягивал хромую конечность. Волосы росли исключительно за ушами, старческий живот грела шерстяная вместительная кофта на больших пуговицах. Под ней — рубашка в крупную клетку. Кивнув водителю на дороге, старик ускорился, вскарабкался на бордюр. Он едва успел раскрыть объятия, когда в них ввалилась Ева. Лебедем она сложила голову ему на плечо и разрыдалась. — Держитесь, держитесь, дорогая, — повторял мужчина, — вам надо быть сильной… Безразлично каменный город продолжал жить. Не чирикнула птица, не заплакало небо, а ветер не попытался успокоить и поддержать. Только автомобильные гудки перетягивали одеяло и вопили о своей спешке. Всем было так всё равно. В седом облысевшем старике Калма узнала отца. Они были очень похожи. Девушка смотрела так пристально, что мужчина смутился. — Что-то вас беспокоит, юная леди? Я могу чем-то помочь? — Спросил мистер Бёрнс. Его руки плавали по спине Евы в утешающих жестах. Женщине было необходимо выплакаться. Потому что со временем каждая ее эмоция приобретала все больше несчастной тени. Она сходила с ума. — А, да, я забылась!.. — она утирала слезы, но те не переставали. Влажное лицо, красный нос, — Ева всё еще выглядела добрее Кристы с листовок. — Это Калма, Августа попросила ее помочь. А это мистер Бёрнс, он доктор Кристы. С ним мы и прежде разыскивали ее. Калме показалось, что Кристу Хиллморт найти будет не так просто. Возможно, имела место быть временная петля.