Второй шанс

Определенно это была странная ночь. И не думать о том, что произошло, было, возможно, лучшим решением. Впрочем, «забыть и забить», как любила делать Криста, в этот раз не совсем получалось. Чего стоило прощание с Корью… В непонятных формулировках мужчины в красном определенно была угроза смерти. Поэтому, нервно кивнув на его суетливо-игривое «никуда не уходи, золотко», Криста дождалась исчезновения высокой фигуры у края леса и сразу подскочила на ноги. Оглядываясь, как воровка, она потащилась дальше от лунного света. Особенно пострадавшая нога блохастой псиной тянулась следом. Когда Крис подошла к каменной часовне, недовольно скривившись на кусты розы, небо затянуло сплошным облаком. Месяц пропал. Только через проплешины ватного одеяла изредка поблескивали серебряные нити. Криста смутно помнила каменное здание, но была уверена, что не видела его вживую. Никогда. Уже обойдя часовню, вспомнила учебник за среднюю школу, на обложке которого красовалась эта же рухлядь. В реальности Крис от часовни осталась только табличка, оповещающая, что парочка намертво вросших в дерн камней за ограждением, находится под охраной округа или что-то вроде того. Криста нахмурилась. Раньше ее не преследовали иллюзии, вызванные болезнью. Если это было обострение или зараза в голове прогрессировала, на счастье не оставалось времени. Но всё это не отменяло того факта, что она понятия не имела, где находилась. Даже приблизительно. Пожалуй, Криста могла поверить в то, что чудом не разбилась, сиганув с моста, и вот ее вынесло течением на берег. Она могла даже проигнорировать тот факт, что покатушки с холма имели место быть. Но чувство диссонанса внутри засело конкретно, наскоро припорошило корни грунтом. Что-то было не так. Впрочем, сейчас девушка чувствовала себя собой. И это радовало несказанно. Человеку, который не терял собственное «Я», довольно трудно объяснить, что это значит. По сути, тебя выбрасывает из тела на какое-то время. А когда ты «возвращается», обязательно чувствуешь растерянность. Куда-то выпадают минуты и часы, откуда-то появляются чужие вещи или что-то случается с миром вокруг тебя. Самое худшее, если после «возвращения» ты вдруг начинаешь чувствовать себя виноватым за то, что занимаешь чужое место. Когда появляются сомнения, какое из «я» настоящее (при том, что о другой стороне ты ничего не знаешь), пиши пропало. Кукушка покинула гнездышко. Но сейчас всё на удивление было хорошо. Лесную тропу Крис решила обойти. Проще было потратить время, чем заблудиться в четырех соснах лысого перелеска или встретить Корь. Мужчина в красном, однозначно, испугал девушку сильнее, чем она признавалась — заметив свет желточного фонаря (вероятно, очень старого), Крис лихорадочно заскочила в кусты. Выудили ее оттуда моментально, ошибочно приняли за кого-то другого, но вовремя присмотрелись. В молчаливом полукруге стояли биполярник, двое совсем молодых парней и девушка. Низкая, с мягким, точно зефир, лицом, она держала раритетный фонарь. Платье на ней, чепчик — всё было таким же, будто из музея. Крис всё еще думала, что это больная голова подменяла реальность. Хотя та же голова убеждала, что в это раз была не при делах. Наконец девочка-зефирка что-то решила. Говоря про Кристу, она старалась не смотреть в ее сторону. Не особо светила фонарем и, кажется, смущенно отводила взгляд. Неловко качались из стороны в сторону и молодые парни. — Отведем к господину, — Зефирка кивнула. Голос чуть охрип, и девушка прокашлялась. Всё так же чего-то избегала. — Может, она знает про юную госпожу. Благоразумно Криста решила молчать. Что-то не так было с речью этих персонажей. Слова знакомые, смысл понятен, но произношение… Будто смотришь старинный мюзикл с нарочито деланной манерой повествовать. Не рассказывать, нет, нет! А именно повествовать. Не дай бог эти были из косплейщиков. Не хватало только попасть в секту средневекового песнопения. Молодые парни в жилетах и перчаточках — тьфу ты! — не знали, как подступиться к Крис. Кажется, хотели взять под руки. Но она и ростом вышла повнушительнее, и лицом, запачканным в грязи. По крайней мере, в этом девушка видела причину потупленных взглядов. Как щенята парни бродили вокруг, пока Зефирка не дернула фонарем. Она ушла вперед и ждала у соседних сосен. Папоротник сонно свешивался над тропой, трещала кора деревьев. Изредка сверху сыпались рыжие иголки. Кажется, один из парней, темненький, с огромными ресницами, боялся ночи. Он судорожно вцепился Крис под руку и потащил вслед за светом желтой лампы. Тот двигался в такт скользящей и вечно оборачивающейся девушке в чепчике. Второй из парней топтался на прежнем месте. Тревожно осмотревшись, вытянув шею, он скукожился и нагнал остальных. Темный мальчик, чьи ресницы отбрасывали на щеки паучьи тени, всё еще держался за Крис. Он не столько удерживал поблизости ее, сколько прижимался в тревоге. Так и хотелось погладить бедняжку, но девушка не стала издеваться. Ресница на вид был не многим младше ее самой. Впрочем, один его взгляд разъяснил ситуацию: их всех смущала ее подранная одежда. И всё же оголенные участки тела привлекали парня. Она усмехнулась. Звук одернул Ресницу, и тот непонятливо поднял голову. Девушка подмигнула. Точно ужаленный, схватив ртом воздух, шлепнув губами, парень отвернулся. Больше не решился косить глаза. За перелеском показался кованый забор. За ним — особняк. Вылитый музей старины, куда младшеклассников водят на экскурсии. В саду пахло горечью, вдоль клумб тянуло ночным сквозняком. Изредка на нос капали крошки воды, но всё забывалось, стоило войти в свет уличных ламп. Те скрывались в кустах и цветниках, окруженные ореолом салатового света. Мошкара вилась паутиной, поблизости, на соседних листьях, сопели и хрипели жуки. Подол платья Зефирки тронул вывалившуюся в проход ветку, и светлячков подбросило в небо. Разбуженные и контуженные, они плавали над головами. Кристе было жаль оказаться в подвале, куда ее ввели явно не через парадную дверь, после такого зрелища. Стул был крепким, ладным, но настолько деревянным, что болел зад. Неловко сложив руки на коленях, девушка осмотрелась, когда ее оставили одну. Снова сказали никуда не уходить. Отсюда, кажется, при желании некуда было идти. Пару узких окон под каменным потолком и единственная дверь. Место было кухней, в музее вход в которую давно был закрыт. Пол пах тряпками и остатками воды, из угла тянуло сырой морковью и землей, в темноте позвякивали черпаки и кастрюли. Они перешептывались о ней, а после вылупились своими железными ручками. Крис развалилась на стуле: спинка неудобно впилась в шею, некуда было деть длинные ноги. Всё казалось миниатюрным, лилипутским. Где-то Криста слышала, что в 19 веке люди были мельче. То, что оказалась в прошлом, она уже понимала. Грудь теплило шершавым огнем. Дышалось с трудом, и каждый вдох болезненными мурашками отзывался по конечностям. Одежда подсохла, но загорания на илистом берегу в свете месяца, а после и ночная прогулка не были спутниками крепкого здоровья. Вспомнить проливной дождь и бурный ветер — и угроза пневмонии кажется реальной. Благо обошлось без полосканий в реке. Кто-то будто стягивал легкие изнутри, прежде протянув через них завязки тугого корсета. Сознание мутило, стало жарко. Крис клонило в сон. Сквозь пелену она разобрала только свет из коридора и силуэты чужих голов, заглянувших в подвал. Филином в кухню влетела фигура, взъерошенная, встревоженная. Немолодой господин в тапочках и длинном халате рождественского настроения. Лицо его под сединой усов и безумной бородки чудака казалось смутно знакомым, но Криста не надеялась узнать. Мужчина что-то торопливо спрашивал. — Вы шли со стороны часовни, мне сказали. Знаете что-нибудь про мою дочь? Конечно, я уверен, вы не представляете, как она выглядит — право, откуда же ей знать?! — но вы видели, может быть, у берега леди в светлом платье? Он то касался лба пальцами пианиста, то обращался к потолку. Забываясь, мужчина охал. Наконец осмотрел того, кто сидел перед ним на стуле. Света, что скользил по ступеням в подвал кухни, едва хватало. — Охо, что за наряд такой? — старику будто понравилось. Он почесал подбородок. Зефирка шикнула. Мужчина обернулся на звук. Девушка в чепчике небрежно помахала рукой. — Господин, не отвлекайтесь! — прошептала она, будто подбадривая. Тот опомнился. — Ах, точно! — воскликнул он, — и всё же, что за наряд такой… — Господин! — в голос повторила толпа в коридоре. Всем было интересно до трепета. — Моя дочь пропала! — объяснил мужчина. — Может, убежала со своим возлюбленным! Черт ее знает! Но это ведь еще хуже! Человек он ненормальный! Совсем. Старик убивался то ли горем, то ли возмущением попеременно. Скоро он начал расхаживать по кухне. Зацепил что-то со стола, пожевал. Выплюнул в ладонь и спрятал в карман. — Так, что, — он уставился на Кристу, чуть успокоившись. Ее одежда не давала мужчине покоя, он смотрел с интересом археолога, — вы не встречали на берегу девушки в светлом? — Кажется, у меня пневмония, — просипела она. Несколько дней к ряду Криста провела в устойчивом бреду. Легчало в утренних сумерках, когда из окна дышало свежестью сада, а в путах занавесок остывал свет светлячков. Их обессилившие, лишенные света тельца незаметно собирала в совок Зефирка и сбрасывала в камин. Тот еще был чистый от угля, но вязанка дров лежала по соседству, ждала осенних холодов. Под утро Крис находила себя в мокрой насквозь сорочке, скривившуюся посреди подушек. Черные волосы щупальцами спрута лезли в рот, выкалывали глаза и чесали за ушами. Вокруг шеи они вились медными кольцами, которые точно сжимались, душили. Постоянно мучила одышка. Не покидали впившиеся в ладони ногти. Впервые за болезнь Кристе удалось качнуть головой. Прежде получалось шевелить только глазами. Высохшие, матовые, как два бильярдных шара, те скрипели. Да и силуэт единственно захаживающей в комнату Зефирки был размазанным, точно прокисшее и потому густое молоко. Но сегодня шея не грозила сломаться от лишнего вздоха. Взмокшая челка оставила на лбу влажный след. Тот обдало сухим холодом, покрыло пленкой, а после высушило. За окном чирикнула бессонная птичка. Криста неосознанно перевернулась набок, протянула руку. Хотелось подойти к подоконнику, высунуться и подставить лицо. Ночью моросило, и запахи мира сейчас были особенно острыми. Больной организм отчаянно желал ощущать их свежесть и чистоту. Во времени Крис так пахло только в далеких деревнях, куда едва ли раз в полгода заезжали машины. Что-то зашелестело у окна. Может, та самая бессонная птица. Тяжелые веки нехотя поддались. Смазанный черный силуэт, слишком огромным, чтобы быть певчей, сидел на окне. Возможно, это падальщик пришел за пневмоником. Криста сощурилась. Нет, это был седой человек. — Так это правда, — шелестел тихий смех, — в департаменте, должно быть, всё с ног на голову. Замечательно… Тихо стукнули каблуки, затем снова, но уже ближе. Тень нависла над Крис. Спасительный лед коснулся лба, и девушка застонала. Шероховатая кожа рук поводила у висков невесомо, играючи, после отнялась. Человек заставлял тянуться, чтобы тронуть смертельно холодные пальцы. Широкий рукав одежды мазнул по щеке, задел нос. Ткань пахла утром и больше ничем. Как кот когтем, Криста ухватилась за край рукава. Слабая рука соскользнула, повалилась на подушку. — Петли времени не такая уж и редкость. В отношении вечности, конечно, — шептал человек. Голос был бархатом, что прокрадывался под кожу. Мужчина опустился на кровать. — Но на моей памяти вы первая. Так же невесомо черные ногти очертили овал лица, опасно задержались на шее, но только освободили от пут волос. Присутствие гостя ощущалось еле уловимым, как присутствие смерти для новорожденного: конец был слишком далеко, чтобы о нем подозревать. Всё это, однако, успокаивало, смиряло. Глаза Крис слипались. — И всё же эта душа однажды искупит вину, — предупредили на самое ухо, — вас заставят. Департамент найдет способ вернуть то, что должно принадлежать ему. — В этом времени вы неприкосновенны, — продолжал человек, — не ищите повод вернуться. Крис разобрала его запах. Не запах рассвета, что переваливался через подоконник, а запах падальщика. Он пах препарированной древесиной, чистотой, что уничтожала сам факт присутствия, и формалином. — Возвращаться больше некуда, — выдохнул мужчина. Скрип двери прогнал дремоту и, возможно, спас. Криста отыскала знакомую фигуру Зефирки. Та удивленно уставилась на нее, даже подошла ближе, прижимая к юбке поднос. На столике стояли лекарства. В основном — склянки с жижей алкогольного цвета. — Пришли в себя? Времени обдумать свое положение у Кристы было много, а вот сил не доставало. Пришлось тужиться сейчас, вспоминать, о чем еще вещали в музее, тыкая указкой на картины и балдахин кровати. Зефирка, кажется, услышала скрип несмазанных шестерёнок. — Господин сидел с вами временами, помните? Вы беседовали о многом… — она задумалась и добавила: — Со слов господина. Крис мотнула головой. Старика она видела в первый и последний раз в подвале. Да и едва ли можно поддерживать разговор, когда так ломает все тело. Зефирка кивнула. — Мистер Бёрнс догадывался, что вы не вспомните. В таком случае он сказал мне передать, что уверен, вы не встречали его дочери. Но ему крайне интересен ваш недуг. — Какой? — Господин — психиатр, так сходу трудно объяснить, — горничная обернулась к двери, наклонилась ближе и осторожным шепотом добавила: — Но вы правда порой вели себя, будто другой человек. Простите, если лишнее говорю… Криста отмахнулась. Ей главное, чтобы не творила странных вещей, пока кто-то другой был у руля. Благо, пневмония остудила пыл акробата. Едва ли тот «другой» мог активничать, пока трещали кости. Впрочем, теперь стало понятно, отчего же лицо чудаковатого старика показалось знакомым: психиатр Кристы из ее времени тоже был из Бёрнсов. Наверное, местного Бёрнса - владельца поместья статус его потомка, практикующего в бесплатной государственной клинике, не обрадовал бы. — Господин просил вас к себе, когда поправитесь, — предупредила Зефирка. Она смутилась, — Право, никто не был уверен, поправитесь ли.