Самый лучший папа, и не только...

«Иногда легче разбиться, чем снова научиться быть целым.» Гробовщик Два дня. Целых два дня после той ночи, когда я впервые почти позволил себе быть честным. Не с ним — с собой. Грелль ничего не говорил. Не торопил. Он не задавал тех же страшных вопросов снова. Но в его взгляде было всё: тишина, ожидание, надежда. И, как ни странно, я не чувствовал себя загнанным. Просто... чувствовал. Мы жили, будто ничего не изменилось. Завтракали вместе. Он болтал о каких-то случайных вещах — о том, что видел по дороге в школу, о странной старушке из соседнего дома. А я кивал, улыбался, вставлял реплики. И почти верил, что всё так и должно быть. Вечерами мы ужинали. Он готовил — с тем странным упорством, как будто еда могла склеить мою сломанную душу. Иногда у него получалось. Мы говорили о дне, о людях. О любви — уже нет. Грелль больше не касался этой темы. Но его глаза иногда оставались на мне чуть дольше, чем надо. Словно он ждал, что я скажу. Что сделаю шаг. А я... я всё ещё не знал, могу ли. На третий день утром раздался звонок. Я знал, кто это, ещё до того, как взял трубку. — Ты не забыл, что у меня сегодня свадьба, да? — в голосе Анны была вся её привычная бодрость и лёгкое раздражение. — Не забыл, — пробормотал я. — Ты должен быть там. С Греллем. И, пожалуйста, веди себя как нормальный жнец, ладно? Без твоих «мрачных фокусов», ясно? — Постараюсь... — И как у тебя с ним? — вдруг спросила она мягче. — Не очень. Я не готов. Боюсь. Но и потерять его боюсь. — Пока ты боишься, он может уйти. Правда. Грелль красивый, умный, с сердцем нараспашку. Такие долго не ждут, Гробовщик. Пока ты решаешься, он может найти себе кого-то получше. Я ничего не ответил. Потому что слова Анны били прямо туда, куда я не хотел смотреть.

****

Грелль... он выглядел невероятно. Когда он вышел из спальни в своём наряде — глубокий бордовый, с чёрными деталями, волосы аккуратно уложены, глаза блестят — я едва узнал его. Нет, не так. Я всегда знал, что он красивый. Но сегодня он светился. Был живым, сияющим. И это было больно. На свадьбе я делал всё, как просила Анна. Пил, улыбался, даже танцевал с ней под один медленный вальс. Грелль тоже не отставал — он был общителен, игрив, вежлив. И в какой-то момент с ним заговорила жница — ровесница, кажется, из Западного округа. Они смеялись, что-то живо обсуждали. И я почувствовал, как под кожей растёт что-то дикое. Острое. Горячее. Ревность. Глупо. Я же говорил, что не готов. Я же сам держу его на расстоянии. Но видеть, как кто-то другой касается его локтя, как он смеётся — не со мной — было невыносимо. Я не сдержался. Подошёл, тихо, почти холодно взял его за запястье и, не говоря ни слова, перенёс нас домой. — Ты что делаешь?! — Грелль резко отдёрнул руку, удивлённый и злой. — Что это было? — Я… — я замялся, дыхание сбилось. — Я не хотел… просто… — Ты просто выдернул меня оттуда, как будто я твоя собственность! — в его голосе дрожала боль. — Ты… ты разговаривал с ней, улыбался ей! — пробормотал я, с трудом подбирая слова. — Ты флиртовал. Он замер, посмотрел на меня так, будто не поверил своим ушам. — Флиртовал? — повторил он с нажимом. — Я? Ты серьёзно? — Я видел… — Ты видел то, чего не было! — он почти кричал. — Я просто разговаривал! Она подошла, была вежлива — я ответил! Неужели ты и правда думаешь, что после всего… после всего, что я сказал тебе… я сразу переключусь на первую попавшуюся? Я опустил взгляд. Ревность рвала изнутри, глупая, необоснованная. Я знал, что он прав. Но страх быть заменённым, забытым, оказался сильнее. — Потому что ты ведёшь себя так, будто я — пустое место! — Грелль продолжал, голос становился резче. — Я не могу вечно ждать, когда ты решишь, что достоин быть счастливым! Я живу, Гробовщик! А ты всё ещё там, в прошлом! Его глаза блестели — от злости, от боли. Мои руки дрожали. Я шагнул ближе, хотел что-то сказать… но он сорвался: — Скажи уже честно! Я тебе нужен или нет?! Я не ответил. Просто поцеловал его. Грубо, отчаянно, так, как будто в этом поцелуе — весь мой страх, весь мой выбор, вся моя правда. Он не оттолкнул меня. Наоборот — потянулся навстречу. Я притянул его ближе, вжимая в себя так, словно боялся потерять. Его губы были горячими, чуть дрожащими. Я чувствовал, как он отвечает на поцелуй неловко, осторожно, будто пробует на вкус запретное. Его пальцы судорожно сжались на моём плече — крепко, цепляясь за меня, как за что-то единственное надёжное. Я отстранился на секунду, заглянул в его глаза — в них было всё: страх, желание, доверие. Невинное, безоглядное. Я нежно коснулся его щеки, провёл большим пальцем по линии скулы, заставляя его снова поднять взгляд. — Пойдём, — шепнул я, и взял его за руку первым. Его ладонь была горячей, влажной от волнения. Он не сопротивлялся. Просто позволил вести себя. Шёл за мной, доверяя — до конца. Мы миновали коридор, не отпуская друг друга, и когда я остановился у двери спальни, он на мгновение замер. Я почувствовал, как он затаил дыхание. Сделал полшага назад, давая ему возможность передумать. Но он остался рядом. Я снова притянул его к себе и поцеловал — глубже, нежнее, теперь уже медленно, словно бы предлагая ему утонуть в этом без остатка. Его тело отозвалось лёгким трепетом, губы дрожали в ответ. И тогда я открыл дверь спальни. Комната встретила нас мягким полумраком, воздух в ней словно сгустился, стал плотным от всего невысказанного между нами. Я смотрел на него — на Грелля, чьи губы были припухшими от поцелуев, глаза блестели, как натянутые до предела струны. Он дышал неровно, его грудь тяжело вздымалась, и в этом дыхании было столько желания, столько уязвимости, что мне захотелось упасть перед ним на колени и попросить прощения — за молчание, за страх, за всё. Но он первый шагнул ко мне, коснулся ладонью моей шеи, провёл пальцами вдоль ключиц — и я едва не задрожал от этой мягкости. В его прикосновениях не было торопливости, только терпение и знание. Как будто он давно уже мечтал об этом. Как будто знал, каким именно будет каждый следующий наш жест. Мы не срывали одежду — мы её снимали, медленно, почти бережно. Ткань шелестела, спадала на пол, оставляя за собой полоски теплоты на коже. Когда я коснулся его груди, ладонью, осторожно — он выдохнул моё имя. Тихо. Почти благоговейно. Грелль был горячим, живым, звенящим — как огонь, заключённый в теле. Его кожа горела под пальцами, а движения были полны дрожащего напряжения — не от страха, а от предвкушения. Его руки изучали меня с той же нежностью, с каким я держал фарфор на похоронах: осторожно, будто боялся сломать. Когда он лёг подо мной, раскинув руки, как крылья, и потянулся, прижавшись — я замер. Наши взгляды встретились. В них не было страсти, оторванной от чувства. Только тепло. Доверие. Наконец-то — равное. — Я не сделаю тебе больно, — прошептал я, уткнувшись лбом в его шею. — Я тебе верю, — выдохнул он, выгибаясь навстречу. Всё было впервой. Каждое движение. Каждый вдох между поцелуями. Первое вхождение — осторожное, замирающее. Он вскрикнул — не от боли, а от силы ощущения. Его ногти впились мне в плечи, губы искали мои. Мы были слиты — не просто телами, а чем-то большим. Тонким, как нить между мирами. Темп был медленным. Мы учились друг другу, шли наощупь, с замиранием сердца. Его стоны были прерывистыми, сбивчивыми, как молитва, прошептанная в полночь. А я… я ловил каждый его вздох, каждую дрожь, будто от этого зависела моя собственная целостность. Когда всё закончилось, мы лежали в тишине. Я чувствовал, как он дышит у меня на груди — глубоко, устало, счастливо. Его пальцы лениво чертили узоры на моей коже. — Это было… — начал он, но не закончил. — Настоящее, — тихо сказал я. Он кивнул. А потом, впервые за всё время, просто уснул рядом. Не в тревоге. Не в ожидании. А в покое. И я тоже закрыл глаза, держа его близко, ближе, чем когда-либо прежде.

****

Под утро я проснулся первым. Он спал, обнимая подушку, лицо спокойное, почти детское. И именно тогда я понял — я не готов. Я не был достоин этого покоя, этой веры. Не сейчас. Не пока я всё ещё цепляюсь за тень прошлого. С тяжёлым сердцем я встал, оделся, написал короткую записку: «Прости. Я не готов. Мне нужно время. Не ищи меня. — Г.» И исчез.

****

Кладбище. Старое, забытое, как и я сам. Я стоял перед её могилой — Клавдия. Женщина, которую я когда-то любил. И, может, всё ещё люблю. — Я не знаю, что мне делать, — прошептал я в пустоту. — Он живой. Настоящий. А я — сломанный. Я не могу дать ему то, что он хочет. Но и без него — будто снова умираю. Могила молчала. Надгробие холодное, ровное, как и всё в этом месте. А внутри всё горело. Я достал свою косу. Она легко, будто с радостью, легла в ладони. Металл блестел в тусклом свете утреннего солнца. — Если я не могу отпустить тебя, Клавдия… если я не могу полюбить его так, как он того заслуживает… тогда, может, мне не место рядом с ним вообще. Я опустился на колени перед надгробием. Медленно, будто во сне, повернул косу лезвием к себе. Не к сердцу — нет. Я не хотел умирать. Просто… хотел тишины. Хотел боли, которую можно было бы понять. Которая отвлечёт от внутренней. Одним движением я провёл лезвие по боку. Глубоко. Безжалостно. Воздух вырвался из лёгких вместе со стоном. Коса выпала из рук. Тёплая кровь залила рубашку. Сердце стучало в висках. Мир пошатнулся. Я упал рядом с её могилой, прижав ладонь к ране, но уже было поздно — пальцы скользили в крови. Смотрел в небо. Пустое. Безоблачное. Как я внутри. Сознание гасло. В ушах шумела кровь, тело ныло от боли. И я наконец позволил себе то, что так долго сдерживал. Я плакал. Долго. Тихо. Проклинал себя, её, судьбу. Всё. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью и потом — последними каплями живого, что ещё оставались во мне. Я не сдерживал слёз. Пусть текут. Хоть что-то живое в этой мёртвой пустоте... И только одна мысль пульсировала в голове, прежде чем всё погрузилось в темноту: Прости меня, Грелль…