solutions
16 мая 2017 г., 20:37
Вода была льдом; жидкая и обжигающая своим равнодушным холодом субстанция, касающаяся каждого нервного окончания, каждого сомнения и страха, каждой заведомо заглушенной эмоции, существовавшей когда-либо, заставляя дрожать мелко и нервно, покрепче стискивая зубы. Чонгук, замерзая с каждым мгновением все сильнее, начинал вспоминать вещи, которые, казалось, никогда в его сознании не находились, будто видения из прошлой жизни, дежавю подсознания.
Чем глубже он ступал в ледяную стужу стихии, тем отчаяннее действительность захлестывала своей внезапной последовательной логичностью. Холод был лекарством. Лекарством от амнезии. Холод был тем, что его создало, а теперь просто стремился помочь своему ребенку как самый заботливый из родителей.
Чонгук услышал лишь какой-то совсем крошечной частью своего проясняющегося сознания свой собственный болезненный всхлип, полный артралгического отчаяния, мирская несправедливость, обрушившаяся на хрупкие юношеские плечи своим тяжеловесным и жестоким ударом.
Вспоминать оказалось гораздо тяжелее, чем жить в снисходительно – гуманном неведении, подаренным словно в знак компенсации за все то, что в данный момент заставляло парня ступать в воду все глубже и дальше, его щиколотки и колени уже покалывало от студеного мороза водоема, но от этого становилось лишь легче и спокойнее, когда его мировоззрение окончательно трансформировалось в правду, которая всегда имеет лишь одну цель – расставить все на свои на свои места, выступить в форме самого беспристрастного из мирских судей.
Чонгук успевает пожалеть о том, что пустил в расход свой мобильный, когда в его голове созревает твердое намерение сообщить Тэхену о том, что теперь он просто обязан жить за двоих, обязан стать чем-то действительно особенным, но неподдельно настоящим, мирским чудом, спасшим чью-то жизнь или, возможно, даже несколько жизней сразу.
Его губы приобретают синеватый оттенок, начиная дрожать сильнее, когда он осознает, что любая его мысль окажется в сознании идентичном его собственному быстрее, чем он найдет способ написать Тэхену прощальное сообщение. Он кривовато ухмыляется мысли, что его слова так или иначе, но дойдут до адресата в скором времени.
Достаточно хорошо зная себя, он уверен, что теперь Тэхен будет как в золотой клетке, под вечным заботливым присмотром и опекой. И это осознание дарует то самое необходимое завершенное спокойствие. Будто его роль сыграна, действие окончено, и он может просто передохнуть. Жить за двоих слишком тяжело для того, кто лишь занимает чье-то место, но так необходимо и естественно для исправления очередного случая беспринципной вселенской несправедливости.
Оказавшись в воде по пояс, он прикрывает глаза, слегка запрокидывая голову назад, подставляясь небу, словно божеству, то ли молясь, что-то требуя, то ли просто в надежде на снисходительное прощение. Мягкие пряди волос отдают янтарными карими оттенками в свете тусклого обеденного солнца, выглядывающего робко и будто бы стыдливо из-за дымки плотных кучевых облаков (словно бы этот день не хочет, чтобы в него впутывалось тепло и солнечная благодать), глаза оказываются прикрытыми плотно, под ними формируется целая история, настоящее чудесное «так не бывает».
Ему было всего лишь семнадцать, когда первые серьезные школьные тесты, влияющие на дальнейшую судьбу, сказались нервным потрясением и внезапными обмороками прямо за партой. Чонгук все чаще приходил в сознание, созерцая белые стены и потолок медпункта, медсестра его уже ни о чем не спрашивала, просто позволяя парню передохнуть и снова устойчиво оказаться в реальности на неудобной жесткой кушетке.
Держать все в тайне между собственной совестью и врачебной ответственностью работницы школьного медпункта оказалось большой ошибкой, ведь если истину прятать, то выход она найдет именно в тот момент, когда забудется факт того, что ее необходимо скрывать.
Его восемнадцатый день рождения намечался уютным семейным праздником, но закончился в больнице на полном обследовании, он завершился слезами перепуганной матери, ставшей свидетельницей того, как ее сын без чувств свалился на пороге прихожей после ответственной контрольной работы. Она собиралась поздравить и похвалить, даже если результаты будут не так хороши, как заведомо предполагалось, но в итоге ей пришлось приводить ребенка в сознание, гадая о том, что же с ним происходит.
Катаплексия не была страшным приговором или хоть сколько-либо опасным диагнозом, но суть была в том, что при любом сильном или хотя бы морально существенном эмоциональном перепаде, Чонгук будет превращаться в тряпичную куклу, обмякающую и теряющую власть над собственным телом.
С этим вполне можно было жить. Ровно до того момента, пока не накрыла первая влюбленность.
Его глаза приоткрываются, пересохшие очератания губ изгибаются в линию правдоподобного смирения со своим местом в мире.
Он был не рожден, но создан, и суть его существования была яснее ясного; его жизнь должна была дать редкому количеству людей свободу от страха чувствовать. И это было настолько же романтично по своей природе, насколько отчаянно ему хотелось откреститься от этого знания. Ведь если бы он был способен хоть чем-то помочь миру, то он бы уже это сделал, тем не менее, он все еще в сознании, в то время как эмоции душат пресловутым комком в горле, и он все еще в полном контроле над своим телом и разумом.
Когда знаешь истину – все становится понятнее и проще. Какой бы тяжелой ни была правда, принять ее гораздо легче и естественнее, чем продолжать обманываться даже самым прекрасным и счастливым из прикрытий. Только естественное и правдивое положение дел дает успокоение и видение выходов из любой жизненной ситуации. Так задумала вселенная. И, как бы жестоко она ни действовала, она всегда оказывается правой в конечном итоге.
Чонгук ощущает полную свободу, делая еще один шаг в глубину.
- - -
– Проясни для меня, – Снова требует у Чимина Тэхен, шальным взглядом изучая лицо парня напротив. Чимин уже успел проклясть и свое (пусть с виду и благодетельное) бунтарство, и себя самого, размышляя о том, что следовало не вмешиваться. Это никогда не было его личным делом и никогда не затрагивало его конкретно, но почему-то, принимая решение нарушить парочку законов, он считал себя самым настоящим Капитаном Америкой, словно бы спасал чей-то мир. Но на деле все было куда сложнее. На деле Чимин лишь несмышленым новичком, считавшим, что имеет права решать сразу за несколько жизней, – Какого черта ты сделал? Когда привез меня к себе, всучил таблетки, попросил забыть все и жить заново. Что ты сделал? Чимин крепко сжимает кулаки, его неровно остриженные ногти впиваются в ладони, но этот жест даже не отрезвляет. Тэхен смотрит на него так, как смотрят дети, задавая взрослым вопросы, на которые те не в состоянии ответить. Даже если ответ существует, он либо не должен быть озвучен, либо придется брать на себя дополнительную ответственность за то, что ребенку предстоит далее уживаться с тем, чего лучше бы ему никогда не знать. Такова цена истины, и именно поэтому многие считают, что для них это непозволительная роскошь. – Я думал, что мы спасем, ладно? Спасаем вас всех, – Выдает Чимин тоном чуть повышенным и нервным, пока его голос преломляется в более высокий тембр, – Это был единственный шанс. Шанс дать вам возможность жить как людям. Из всего словесного потока, Тэхен выхватывает только эфемерное «мы». Он выдыхает, следом делая вдох более глубокий, чем требуется. - Кто? Кто именно вы? Чимин сдается. Станет проще, если уладить все сейчас. Тянуть некуда, последствия уже накрывают ударной волной со всей возможной силой. – Я и Юнги, да. Мы работали всего пару месяцев, не знали тонкостей, но знали, что ты. . . то есть. . . он… Там был парень, и он был копия тебя, и мы знали, что ему не выжить, но ты должен был стать его. . . спасением, – Тэхен потирает виски, пока улей мыслей в его голове роится подобно чуме, набегающей на Англию в средневековье. Вот-вот и смерть пройдется тайфуном по всему существованию, превратит все в половинчатую болезненно – изуродованную действительность, и, самое страшное, что с этим придется смириться. Тэхен скалится: – Мин Юнги?- - -
Суть такова, что прошлое проводник слишком ненадежный и лживый. Иногда нужно отречься от проверенного годами провожатого, выдвинув ему безапелляционно жестокое обвинение в излишней предвзятости и искажении фактов с целью запутать настолько, чтобы приходилось обращаться к тому, что уже не имеет веса снова и снова, доставать из шкафов забытые скелеты, протирать с них пыль и вдыхать новую жизнь в поверженные и пережитые страхи, грехи, ошибки, а так же свершения, которые сопровождаются почти преступной гордостью. Юнги казалось, что он будет спасать целый мир день за днем, снова и снова, но в итоге он не смог уберечь даже собственную вселенную; та просто выскальзывала из его в неуверенности дрожащих рук, разбивалась осколками, и он склеивал их снова и снова, пока были силы, и пока кусочки не стали слишком мелкими для того, чтобы в очередной раз реанимировать. Ровно до сегодняшнего дня. Уже можно было смело объявлять время смерти, но он все еще оттягивал момент, пока его ноги совершенно сбились в поисках выхода. Это была самая жизненная из метафор – бежать куда-то наугад, думая, что шестеренки мироздания сами принесут туда, где самое место. Юнги был достаточно прагматичен и умен для того, чтобы знать, что чудес не случается. Спасение не падает с неба будто божий промысел, но его можно создать самому, самому найти решение и разрешить любую проблему. Вот только неувязка в том, что не все в жизни зависит только от тебя самого и твоих действий. Иногда другие люди тоже просто берут судьбу в свои руки и что-то предпринимают. И тогда у кого-то другого вселенная может не удержаться в ладонях, может разбиться мелкими осколками, поранив не столько болезненно, сколько не совместимо с жизнью. Престранности пересечения человеческих жизней. Его крик отчаянный и болезненный посреди людного переулка, вены на его шее синеют и вздуваются, капилляры в его глазах опасно краснеют, будто вот-вот разольются кровью по склере. Это отчаяние, безысходность этого дня, подводящая итог нескольким годам дороги к руинам. Путь в никуда, заведомо обреченный и вымощенный лишь неверными решениями. Суть такова, что люди проходят мимо, оглядываются на странного парня опасливо и боязливо, подумывают, может, стоит вызвать скорую или полицию, но все равно ничего не предпринимают, трусливо сбегая. Юнги путается в своих высветленных волосах, оттягивает пряди до искр из глаз ощутимо, пытаясь вернуть хоть какую-нибудь ясность сознания. Ему плевать, что может случиться дальше, он лишь босыми пятками спотыкается об осколки своей вселенной, лишь чувствует прощальный хруст ее остатков под собственным бессилием. Если последствия его желания поступить хорошо и правильно таковы, что его собственный мир обязан разрушиться, то он может это принять, но как строить его заново – никто не учил.- - -
– Мы собирались спасти три жизни, – Чимин собирается быть откровенным, если это то, что может все исправить, – Мы не знали, что ваши сознания связаны между собой. Насколько я знаю, задумка была такова, что вы должны были иметь лишь базовые воспоминания, чтобы не оказаться человеком без прошлого. Мы думали, что это может быть любая придуманная легенда, спроектированная на симуляторе и просто записанная чем-то вроде особого генетического кода. Младенец, родившийся не с чистым как белый лист разумом, но идеальная человеческая модель. У Техена в голове будто тысячи пчелиных укусов – настолько болезненно знать о себе правду. Он толкает Чимина в плечи, прерывая его рассказ, он поддается гневному порыву, ударяя того в живот, а затем подсекая, опрокидывая на пол, оказываясь сверху. Кулак встречает паркетный пол прямо рядом с чужой скулой, Чимин жмурится, но даже не пытается защищаться – заслужил. – Я хотел освободить вас, дать вам нормальную жизнь, а когда понял, что без реального тебя у тебя нет совсем никаких воспоминаний, то осознал, что поступил глупо, но исправить уже ничего было нельзя, – Голос Чимина высокий и нервный, его зрачки расширены, а пульс стучит по вискам, – Они облажались, собирались в итоге сделать из тебя ступень к новым экспериментам, ошибкой, на которой они научатся, опытом. И я решил уберечь от этого. А потом ты стал видеть глазами Чонгука. Того, второго, что в итоге нашел тебя. И это было неизбежно, но откуда нам было знать это? Тэхен слезает с Чимина медленно, его ведет от нервного напряжение и противного жужжания в его голове. Укусы никак не прекращаются, и это становится почти что не выносимым. Он садится на пол, его спина находит опору в кровати, подгибая колени, он наблюдает за тем, как Чимин садиться рядом, при этом ни на мгновение не сводя взгляда с Тэхена. – Юнги. . . он не хотел помочь, не заливай мне тут про какую-то там помощь. Он хотел его себе, – Холодно и почти безразлично отвечает Тэхен, смотря куда-то перед собой. Перед ним – лишь пустота его осознания о том, что без Чонгука он останется никем в самом прямом из смыслов. Но Чонгука было два, а видеть две жизни третьими глазами это симптомы шизофрении, а не отчаянной эмоциональной привязанности, – Хотел оставить Чонгука себе, словно трофей. Не сказал ему ничего, но продолжал им пользоваться, наблюдая за тем, что из этого получится. Ты знал об этом, а? Тэхен поднимается на ноги резко и уверенно, и от этого в голове становится еще более шумно и нервно. Он смотрит на растерянно – щенячий взгляд Чимина, и его тошнит от того, что тот чувствует вину, но ни черта не сможет сделать для того, чтобы хоть что-нибудь исправить. Тэхен не умеет жить. У него ни опыта первых содранных в кровь коленей, ни воспоминаний о том, как отец и мать его воспитывали, никаких слов и наставлений, которые создали бы из него личность целостную и правильную. Двадцать лет жизни – белая простыня, на которой уже ничего никогда нельзя будет написать. Ее ткань прохудилась и была использована ранее, и впредь на ней уже нельзя выгравировать постулатов и правил, стереотипов или образ мышления. У Тэхена есть лишь Чонгук. Только парень, который счел его чудиком в их первую встречу, когда он в очередной раз плутал по улице, не зная, куда податься, потому что память снова подводила. Каждый день как туманное путешествие без фонарика. И оно закончилось странно правильным светом в тот момент, когда Чонгук не отшатнулся, а просто помог, даже сам об этом не подозревая. Правда в том, что даже если сознание Тэхена не могло работать как положено, оно все равно было способным выдавать нужную информацию, стоило лишь услышать правильные слова. Словно код, ключ или голосовой запрос. – Слушай, я. . . – Когда Чимин подает голос снова, Тэхен уже все для себя решил, – Если бы я знал все изначально, я бы искал совсем другие решения, мы думали, что Чонгук должен быть самым обычным парнем, желающим того, чтобы выбраться, но он тоже ни черта важного не помнил. Только потом я узнал про таблетки и их действия, и я посоветовал их тебе, чтобы ты не мучал себя ненужными переживаниями, не творил того, что пойдет тебе во вред. Я думал, что ты просто научишься жить с этим, жить заново. Тэхен хватает свою куртку с кровати, накидывает ее на плечи, его хаотично бегающий взгляд ловит то ли глаза Чимина, то ли его дурацкое выражение раскаянья. Он хмыкает и бегло облизывает губы, после чего берет решение собственных проблем и управление своей жизни в свои руки. – Хватит с меня твоих оправданий, тебе предстоит сосуществовать с тем, что не стоит совать свой нос туда, о чем ты даже не в курсе, – Когда Тэхен уже готов открыть дверь и навсегда оставить Чимина наедине с его виной и смятением, он оборачивается и добавляет, – И не надейся на мое прощение.- - -
Когда ледяной холод сковывает ноги до покалываний неприятных и мертвенно – цепких, будто бы совершенно внезапно вода превратилась из друга в самого злейшего предателя, и Чонгук совершенно серьезно бросает на водную гладь самый укоризненный из своих взглядов, словно ощущает не бьющую его тело дрожь не пронзающий через все тело от пяток лед, а нож в спине, ведь он доверился стихии, а та решила, что вправе причинять ему боль. Впрочем, физическая боль для него ощущается как нечто отчасти прекрасное и особенное. И он делает над собой усилие, чтобы преодолеть еще несколько шагов вперед жутко онемевшими ногами. Его грудь вздымается как при жадном вдохе, но на деле лишь ощущает, как промерзают внутренности и пытается хоть чем-нибудь согреться и хоть как-нибудь выбраться. Он осознает, что вот тот момент, когда контроль над собственным телом начинает вскальзывать из его ослабевших рук. Его сознание морозится даже сильнее его тела, переставая функционировать должным образом. Посиневшие губы трогает практически летаргическая улыбка, глаза прикрываются медленно и так же заторможено, насколько нарушены все реакции организма в целом. Намокшая одежда отяжеляет движения еще сильнее, но это не ощущается как достойная преграда перед тем, чтобы, наконец, доказать миру, что только самим людям решать, хотят они существовать или нет. Что чужие судьбы – не эксперимент, не наука и даже не научная фантастика. А то, что привело его спасаться в стихийном снисхождении - всего лишь чья-то эгоистичная издевка, а не попытка сделать мир лучше. Чонгук успевает вспомнить о Юнги. Подумать о том, что если каким-нибудь чудом убрать из его головы паразита в виде него самого, то у них вполне бы могла сложиться красивая, пусть и слегка мелодраматичная история. Со счастливым концом и взаимным спасением. В какой-нибудь другой вселенной, которая была бы менее жестока к соблюдению собственных законов и порядков. Нельзя обмануть саму природу, думая, что та никогда не узнает и не применит сил для того, чтобы впредь подобного никогда не повторилось. И это обязательно будет жестоко, но справедливо. И этому просто придется подчиниться, потому что это будет приговор самого естества. Когда ледяные пальцы касаются шеи, Чонгук поднимает очередной взгляд на туманные облака. На них – насмешка мироздания над его нелепым существованием. Он делает еще ровно пять шагов, прежде чем позволяет себе нырнуть в ледяную воду с головой. Спастись еще можно, но легкие уже промерзли и воспалились, а мозг вот-вот откажет из-за ледяного холода, ударившего со своей силы. Когда он позволяет себе перестать думать, наступает умиротворение. Пусть оно обреченное и совершенно безнадежно одинокое, но оно только его. Его личное решение, принятое только его сознанием. Его персональное освобождение. Будто побежденный в беспощадной схватке демон, не дающий покоя до момента тотального его сверженного сокрушения.- - -
Одиночество есть особенность современности. Это побочный эффект вечно бегущего все быстрее времени, это внебрачный плод модернизации и индивидуализации каждого человека в отдельности и всех людей в целом как общества. Одиночество это вполне нормально, если подумать. Это безопасный угол уединенного скитания среди собственных мыслей. Никогда не затуманит и собьет с пути, никто не навяжет чужие стандарты и принципы. Одиночество – оптимальное решение любых социальных проблем. Самоизоляция как форма самореализации, как необходимость. Чонгук не чувствовал себя одиноко никогда за всю свою жизнь вплоть до этого самого момента. Вместо того, чтобы бежать куда-то, искать окольные пути вокруг создавшихся проблем, он позволил миру разобраться самому. Если бы люди умели сами справляться с проблемами, что они сами же и создают, то мир был бы утопией. Настоящим райским местом, в котором все правильно, в котором не существует понятий с негативной окраской. Боль, потеря, разочарования, ошибки, неверные поступки, муки совести. Ничего из этого не существовало бы в заведомо идеальной реальности, в котором есть только хорошее. Но действительность куда сложнее. Реальность такова, что для познания хорошего, необходимо сравнить. С самым ужасным и болезненным. Чонгук открывает свою записную книжку, садится за кухонный стол и отвлекает себя тем, что наскоро записывает мысли, пока те не испугались и не разбежались в рассыпную. «Кто-то утверждает, что душа закаляется в страданиях. Они говорят, что пока не познаешь потери, не научишься ценить по-настоящему. Эти умудренные жизнью люди заявляют, что судьба должна быть настоящим испытанием, полигоном военных действий с собственными противоречиями. Я же считаю, что достаточно просто быть собой, сохранять индивидуальную составляющую своей личности в любых из ситуаций. Быть верным себе и значит быть счастливым. Свобода – лишь миф, действительное облегчение – отсутствие влияния мира внешнего на мир внутренний». Он собирается писать дальше, планирует поделиться всеми мыслями, что перекрикивают в его голове одна другую, но поток его исповеди прерывается звонком в дверь. Одиночество стыдливо тушуется, укоряет в том, что оказалось совсем не в том месте, в котором должно было. Тэхен надеялся, что Чонгук дождется его, но тот не настолько жертвенен, чтобы ждать того, кто ушел, хлопнув дверью перед самым его носом. Внезапно его сознание окутывается прохладной ясностью, позволяет видеть все так, как есть на самом деле. Тэхен слабо улыбается и пытается объясниться: – Я, конечно, не знаю, что в тебе успело измениться за то время, пока меня не было, но я готов тебе рассказать еще одну теорию, – Тэхен неловко ерошит волосы на затылке и продолжает, не дожидаясь ответа, – Когда человек находится при смерти, он ухватится за любую возможность спастись, если только есть ради кого спасаться. Нас с тобой угораздило забыть самое важное и ценное, Гукки. Тэхен переступает порог и закрывает за собой дверь. – Мы забыли о том, с чего все началось на самом деле. Так вот. . . моя теория. Она заключается в том, что если две судьбы переплетены какими-либо обстоятельствами, то эта связь не разрушится даже под самым фатальным из влияний. Я. . . не знаю, кто я, но я знаю, кто ты для меня, я уверен, что без тебя обречен быть никем, поэтому давай узнаем друг друга заново. Когда Тэхен заканчивает говорить, он видит в глазах Чонгука озорные огоньки, тем не менее не отражающиеся на выражении его лица. – Мы познакомились в больнице. У тебя. . . него. Правильнее сказать него. Так вот, было много крови, и она никак не хотела останавливаться. И было много уколов и таблеток. И я согласился поддержать. Это был чистой воды эксперимент, но это было его шансом. В тот день, когда мы подписали бумаги, он уже знал, что с гемофилией шутки плохи, что его рана никогда не заживет, что это будет болезненным кровотечением до тех пор, пока не убьет его. Но чтобы дать жить чему-то более совершенному, что он и я, нам пришлось поделиться своей частью, отдать некоторые воспоминания, будто это плата за жизнь. И я все забыл. И он тоже. Чонгук переводит дыхание, пока чужие руки обхватывают его лицо, гладят по щекам, пока тепло-карие глаза успокаивают своим внимательным, но притом ничуть не назойливым взглядом. – Когда я пришел в себя, то в своей постели, и мне казалось, что это все просто очередной обморок. Ну, знаешь, я тоже не совсем в порядке, и я решил, что все идет так, как должно идти. Что все хорошо. И только потом мы познакомились снова. Чонгук хватается за края расстегнутой куртки Тэхена, притягивает того ближе, тянется к нему буквально в отчаянии своего внезапного порыва. Целует парня в губы, прикрывая глаза, целует так, будто узнает заново, так, будто это надежда, а ответные действия, чужие прикрытые веки и сиплое дыхание – знак поддержки его мыслей. Когда Чонгук вновь приоткрывает глаза, видит в Тэхене нечто новое. То, что ранее было лишь непонятной странностью. Сейчас Чонгуку четко видно то, что все странности – лишь факт того, что Тэхен просто пробует жить будто в первый день. – И поэтому, я хочу тебе сказать, что. . . живи. Во всем, что случилось, во всем этом должен быть какой-то смысл. Положительный эффект. Поэтому ты просто живи, сделай все, что захочешь, ведь у тебя достаточно для этого времени. Тэхен поджимает губы, сдерживая по-глупому мягкую влюбленную улыбку. – Я собирался порвать с тобой только потому что видел ваши жизни со стороны, то во снах, то наяву. Я не знал толком себя, но я знал все о тебе. И о нем. И это сводило с ума, я не знал, чему верить. Иногда я думал, что, может, я или ты имеем какие-то психические отклонения, ну. . . знаешь. . . Чонгук смеется надломлено хрипловато, обнимает за шею, тянет вглубь квартиры, прося Тэхена замолчать и не портить момент. Вселенная – сама себе доктор. Если чья-то история прерывается на самом интересном месте, если несправедливость умудряется занять лидерскую позицию, это не значит, что все кончено, это лишь тайм-аут, пока раны затянутся.
