repercussion
7 мая 2017 г., 16:47
Если бы Юнги умел предсказывать будущее, то он бы со стопроцентной вероятностью точно не выпроводил бы Чонгука тем странным утром, что кровавой бойней прошлось по его комнате, по его телу, душе, по извечно шумящей магистрали под его окнами, по самой сущности каждой, даже мельчайшей детали, что составляли его жизнь.
Знать о последствиях заранее так же нереально, как иметь хоть и небольшой, но шанс или возможность влиять на ход истории, на течение времени, пытаясь отсрочить неизбежное, скрыть ложь, которая всегда, в любом из случаев, даже при самой виртуозной искусности и продуманности лживого прикрытия, найдет пути для того, чтобы быть услышанной и представленной в той или иной форме. Таковы законы. Миропорядок не может быть нарушен ни одной из систем, чтобы не происходило. Это всего лишь самая высшая инстанция.
Шестеренки нашей огромной вселенной умеют крутиться только в одну сторону, только в соответствии с отведенным ей маршрутом, который задает целый механизм, что в свою очередь тоже никогда не должен быть поврежден или неисправен. Все это просто не работает иначе, не существует вне своих же собственных законов. А так же не имеет сроков годности и именно из-за этого фактора не имеет и мастеров, которые бы чинили неполадки оперативно и скрытно, умудряясь не наводить паники, особые создания, не находящиеся в кабальной зависимости от того, чтобы отчитываться по протоколам перед кем-либо, справляясь со своей работой так же беспристрастно и четко, как сама поднебесная управляется с тем, чтобы знать, что будет лучше в тот или иной момент.
Кто-то в этом мире должен решать, что, когда, как именно и где именно случится. Мироздание взяло на себя эту ответственность еще при самом своем зарождении и до сих пор справляется на отлично. Вот только даже при самых высших стандартах и оценках всегда найдутся погрешности.
Пока Юнги переваривает в своей голове факты, приложившись ухом к телефону, а губами к очередной сигарете, пока слушает сбивчивый рассказ Чимина на том конце линии связи; пока он слушает нервную интонацию и не всегда понятные буквы, преломляющиеся в своем звучании по траектории беспокойной болтовни, успевает понять, что Чонгука вообще никогда не следовало никуда отпускать. И речь уже идет не о кровавом откровенном утре, не о том, что рамки между ними давным-давно проведены четко и ясно, речь идет о вещах гораздо более масштабных и глобальных, не идущих ни в какое сравнение со значимостью даже самых серьезных эмоциональных потрясений.
Последствия в полной мере осознаются только тогда, когда за них приходится отвечать. Отвечать прежде всего перед самим же собой. И даже если совесть – самую громкую из судей – еще как-то можно умолить и заткнуть, то вот с правосудием своего сознания уже никак не поспоришь. Вина есть тюрьма самая крепкая и надежная из всех ныне существующих. И вряд ли хоть кто-нибудь когда-нибудь сумел обойти этого присяжного. Вина всегда настигает снежной лавиной, сбивает с ног, забирается ледяным снегом под ворот, застилает жжением зимы лицо, руки, не дает даже вздохнуть свободно. Это личный ад в его земном обличии, призванный мучать снова и снова.
Последствия догоняют Юнги и ловят с поличным тогда, когда Чимин, запыхавшись, говорит:
– Он пришел ко мне и требует объяснений, – сигарета в дрожащих пальцах Юнги доживает свои последние мгновения, – Он говорит, что все вспомнил.
Еще три торопливые затяжки, и сигарета отправляется умирать в хрупкую хрустальную пепельницу, составляет компанию нескольким другим уже погибшим чуть ранее своим сестрам. Кладбище невысказанного отчаяния, устроенное на узком белоснежном подоконнике – такая жестокая ирония, если подумать.
– Пусть расскажет тебе все, что вспомнил, – Голос Юнги тихий и спокойный, чуть сдавленный после сигареты и находится под влиянием первых симптомов простуды, – Постарайся его успокоить и убедить, чтобы не делал глупостей.
Чимин отвечает что-то в стиле «вот бы еще меня кто успокоил», тут же сбрасывая вызов, оставляя Юнги наедине с его на несколько мгновений оглохшими от невероятно шумного потока мыслей ушами, даже не прощаясь.
- - -
Чонгук всегда недолюбливал зеркала в полный рост. Он назвал их городскими озерами и каждый раз боялся утонуть в их множестве, ведь отражающих поверхностей в мегаполисе так же много, как бетонно-асфальтной смеси, покрывшей большую часть планеты. И он никогда даже не предполагал, что однажды ему придется видеть перед собой ожившее зеркало, слегка кривое и совершенно не правильное, но от этого не становящееся ни на процент менее жутким, пугающим и совершенно ничем не объяснимым. Самым очевидным вопросом для него становится слишком быстро слетевшее с его губ «кто ты?». Парень перед ним лишь хмыкает на такую откровенную, на его взгляд, глупость, переминается с ноги на ногу, прежде чем бесцеремонно пройти в глубь квартиры, на кухню, выкинуть окурок в мусорку под раковиной, а после облокачивается руками на столешницу. Его взгляд становится отстраненным и каким-то совсем неживым. – Твой дом. . . отличается от моего настолько же сильно, насколько мы отличаемся друг от друга? – Выдает тихо и по интонации даже как-то затравленно. И только после этого у Чонгука мелькает мысль о том, что, возможно, для странного создания, оценивающего своим взглядом его квартиру, все настолько же жутко, пугающие и совершенно необъяснимо, как и для него самого. Если рассматривать все с системе кривых зеркал, то Чонгук совсем не уверен, кто из них чье отражение. Возможно, что это он – лишь тень, отброшенная на мироздание, лишь несмышленая частица чьей-то злой шутки, не осознающая, во что же она на самом деле впуталась. Вместо всего прочего, Чонгук неспешно садится на край стола и спрашивает: – Больно? – Кивая на растяжку толщиной в 0, 5 сантиметра, красующуюся с чужом ухе. Титановый конус больше похож на неординарное украшение, нежели на безделушку, которая может причинить неприятные ощущения, но Чонгук не настолько не в курсе того, что это. Чужая ладонь теребит метал неторопливо, но все равно нервно, чужие глаза рассматривают Чонгука еще пристальнее, чем ранее, а воздух превращается в пластилин – амбивалентное состояние, из которого можно создать все, что только вздумается. – Нет, почти не ощущаю большую часть времени, – Светская беседа это не то, что может происходить между ними ни в данный момент, ни когда-либо впредь, но ни одному из них не хочется задевать серьезных и действительно важных тем. Чонгук трет переносицу в напряжении, хмурит брови и выдыхает тяжело и как-то обреченно. – Ты. . . как давно ты знаком с Тэ? – Вопрос звучит настолько же обычно и нормально, насколько совершенно дезориентирующе для другой стороны. Чонгук видит, как парень напротив кусает губы, хмурит брови, а затем вскидывает на него совершенно потерянный и дикий взгляд, который можно трактовать как угодно, но Чонгук просто ждет. Снисходительно дает им обоим лишние минуты, прежде чем услышать то, что уже когда – то слышал. – У меня некоторые проблемы с памятью, так что. . . – Чонгук думает, что воздух вокруг стал горячим паром, вдыхать который опасно для жизни, о том, что атмосфера – это яд, что убивает его каждым своим поворотом судьбоносных событий. Он привык сам решать, как пойдет его жизнь, но он откровенно бессилен и беспомощен перед этой стихией, которую у него даже изучить времени не было. Сил хватает только на одно осознанное принятие: одинаковая фраза связала это странное кривое зеркало с Тэхеном гораздо сильнее, крепче и прочнее, чем способна соединить любая из возможно существующих связей. Чонгук никогда не станет делиться своим. А Тэхен – это то, что принадлежит ему в любом из всех возможных жизненных переплетений. Даже если мир сойдет с ума в одночасье, даже если на улицах воцарится полнейший хаос, даже если земля сделает миллиард оборотов против своей оси, запуская механизм неизбежного мучительно-разрушительного конца; Тэхен будет тем, что куда важнее даже целостности ярда вселенной. Тэхен это важнее, чем целый мир, если угодно, и все на свете может запросто гореть синим пламенем, но только не их связь, только не то, что нельзя подписать ни под какие рамки. Чонгук срывается с места, в несколько мгновений преодолев расстояние между, хватает парня за ворот его светлой джинсовки, крепко, уверенно и сильно. Чонгук смотрит в глаза сам себе, но находит там лишь мириады различий, лишь туман, скрывающий от них обоих истину. И даже эти откровения не мешают ему встряхнуть ночной кошмар Тэхена за грудки и охрипшим от волнения голосом прошипеть, даже не думая отводить взгляда: – Ты – ничто, ошибка природы, тебя явно даже не должно было существовать, поэтому тебе лучше навсегда исчезнуть, иначе я убью тебя своими руками.- - -
Сомнения есть объективно неотъемлемая часть самой сути человеческого естества, то, что делает нас тем самым человеком разумным, который и считается высшим разумом. Постулат того, что определяет нашу человечность, то, что позволяет нам мыслить и оценивать, просчитывать различные варианты с целью найти самое объективное из решений. Тэхен вдыхает глубоко и порывисто, прикрывает глаза, чтобы, устроившие самую настоящую войну в его сознании, мысли утихли хотя бы в половину громкости их хаосного шума, разведенного в его голове словно незапланированная подростковая вечеринка, пока родителей нет дома. – Чем я могу помочь? – Спрашивает его Чимин, и Тэхену даже не требуется поднимать на него взгляда для того, чтобы убедиться в выражении полнейшего участия и беспокойства, отпечатавшегося особым эмоциональным клеймом на его лице. Чимин не был тем человеком, на кого бы Тэхен мог полагаться, но он все равно являлся тем, кто знал нечто важное и необходимое, то, что Тэхен подписался забывать день ото дня, глотая капсулы, даже перестав со временем размышлять о том, почему вообще это делает. А потом (время от времени) через его хрупкие, вечно подвергающиеся испытаниям нервные окончания, проходил отчаянный импульс того, что это является необходимым для того, чтобы он жил. Если существование Тэхена, возможность каждый день делиться своими теориями с Чонгуком, возможность слышать его ответы и ощущать, что во всем мире он – единственный человек, которому никогда не будет безразлично; если все это напрямую зависело от того, чтобы выпивать одну таблетку в сутки, то он готов был принимать их даже без каких-либо дополнительных вопросов. Но вся суть в том, что иногда истина находит тебя сама по себе. Она вламывается к тебе в дом посреди дня, распахивает своими уверенными наглыми руками вид на то, что было забыто так давно и так отчаянно. Никем нежданный гость, несущий лишь правду, чистую и непреклонную, такую, какая она есть на самом деле. Тебе остается лишь принять и смириться. Тэхен думает, что самый великий лжец на свете – это само мироздание. День ото дня мы вынуждены сами от себя скрывать вещи, которые неугодны для нашего спокойного существования. Реальность такова, что для того, чтобы быть самим собой – нужно отречься от себя, нужно все забыть. Тэхен отвечает: – Расскажи мне то, чего я не знаю, – Под симфонию гула тысячи голосов в его голове, Тэхен думает, что даже если он и увидел правду целиком, то картинка его существования все равно представляется лишь проекцией, кривой и неказистой, абстрактно – обреченной на то, чтобы быть лишь карикатурой на действительность. Чимин смотрит на него настолько сочувственно, что Тэхен думает о перспективе того, сколько еще таких взглядов он стерпит, прежде чем его и без того пошатнувшаяся нервная система даст сбой и своеобразное одобрение на то, чтобы от души Чимину врезать за его жалость. Тэхен скидывает с себя кожаную куртку прямо на чужую кровать, и та падает на бежевых оттенков белье, застеленное явно в спешке. Он пытается вспомнить, когда вообще успел понять, что адрес Чимина, который был в его голове так же чем-то очень отдаленным и полузабытым, находящимся в том самом искусственном тумане его сознания, что отделял от ненужного знания, от самой смерти, стал тем, что он помнил даже не сильно напрягаясь для запоминания. Бесполезные мысли, что отвлекают его самого важного. Тэхен опирается спиной о стену и скрещивает руки на груди, его взгляд тяжелый и холодный, немного пустой и усталый, и Чимин сдается ему, покусывает в нервозности свои губы и неловко ерошит волосы у себя на затылке. – Я даже не предполагал, что возможно то, чтобы ты увидел их обоих. На пороге своей квартиры. Когда ты забежал сюда и стал выдавать мне это, я хотел тебе напомнить, что ты обязан ничего не знать, но теперь уже, видимо, слишком поздно, да? – Чимин болезненно хмыкает и подходит ближе, он хватает Тэхена за плечи и встряхивает, пытаясь заглянуть тому, кажется, в саму душу, – Ты – всего лишь эксперимент, понимаешь? Поэтому так важно, чтобы ты не помнил об этом. Как много ты осознал? Тэхен хмурит брови и порывисто скидывает чужие руки со своих плеч. Он скалится и шипит: – Всего лишь эксперимент? Мое первое воспоминание – тусклый свет подземной парковки, мое первое ощущение – страх преследования, страх перед тем, чтобы быть пойманным. Умереть. . . было не страшно. Да я и сейчас этого не боюсь. Возможно, мне это вообще не свойственно. Страшно лишь быть человеком без прошлого и без будущего, кем-то без возможности запоминать каждое из своих мгновений, быть лишенным большинства из них. Я вообще хоть имею право называться человеком? Нечто слишком странное для нашей реальности. Слова Тэхена – чистый лед. Сама Антарктида отдает должное его интонациям, преклоняясь перед ним. Тэхен толкает Чимина четко в грудь, и тот ощущает, как противно закололо в районе солнечного сплетения от этого действия. – Если ты итак все понимаешь, то зачем ты здесь? – Чимин спрашивает хрипло, его ладонь растирает собственную грудь в месте удара. – Ради него. . . неужели это не очевидно? Почему их двое? – Тэхен не спрашивает о себе. Знать о своей жизни не так уж и важно, если Чонгук не сможет быть ее частью. Никакого смысла. Существование без него кажется таким же глупым, насколько нелепым ощущается вопрос о том, почему у одного человека может быть копия. Точная копия, даже не подозревающая о том, что она таковой является. Это нечто, находящееся где-то очень далеко за рамками привычного миропонимания. Чимин раздумывает несколько мгновений, а затем добивает правдой: – Потому что на самом деле ты уже давно мертв.- - -
Несколько лет назад мир был совсем иным. В воздухе витали перемены в форме желания новых свершений, стремлений к чему-то большему и важному. Мир был взлетно-посадочной полосой от которой только оттолкнись, а дальше – лишь выше. Падения же казались недостойными, нелепыми уродцами, которым самое место – прятаться на задворках человеческих сомнений, обреченными на вечное игнорирование, порицание. Любые методы, лишь бы держать страх при себе, но никогда не позволять ему свершиться, взять верх. Юнги не считал себя отчаянным храбрецом, но вполне был готов брать на себя ответственность за свои промахи. Оступился – будь добр принять всю боль падения. Ты можешь смягчать его настолько, насколько сможешь, но в итоге жесткая поверхность все равно встретит болезненной ломкой по всему телу. Это было его правилом – являться человеком, отвечающим за собственную несостоятельную глупость. Он обдумывает это глубоко и серьезно, обстоятельно взвешивая все факты, все причины и следствия. Ситуация кажется граничащей с отметкой «полнейшая безнадежность», но он так же воспитан искать выходы даже там, где наткнулся на самый глухой из тупиков, как непоколебимо опирается по течению жизни на правило быть в ответе за собственные промахи. Он набирает номер Чонгука снова и снова, оставляет десятки сообщений на голосовой почте, ругается матом и продолжает курить, когда оказывается на улице, пока его ноги сами по себе несут куда-то вниз по улицам, поворотами слишком частыми будто бы отыскивая то, что априори невозможно найти. Заведомо обреченная на бесконечное скитание в поисках несуществуемого дорога, ведущая прямиком к отчаянию и искуплению одновременно. Ветер встречает ударами по лицу хлесткими и слегка болезненными, укутывает в промозглость дождливого полудня, пока Юнги даже не успевает заметить, когда пригревающее солнце успело смениться неприятной влажной недружелюбностью. Он поднимает выше воротник своего брендового легкого пальто из холщовой ткани – бежевый кашемир достатка, кажущийся нынче небесной карой, божьей немилостью, обрушившейся прямо на голову в самый неподходящий момент. Юнги успевает осознать, что упускает драгоценные минуты, не замечает самого главного, прячущегося в мелочах. Его размышления приводят его к самому началу, пока его непослушные ноги несут его вглубь переулков, даже не давая ему возможности сориентироваться. Его самобичевание – это проводник к его настоящим чувствам. Чон Чонгук был в его жизни самым настоящим открытием. Откровенностью, за которую не жалко было поступиться всем имеющимся, лишь бы только сохранить ее целиком для себя одного. Особое тайное знание, придающее особенности только кому-то конкретному. Юнги слишком хорошо помнил все мелочи (и тут, возможно, все дело было в том, что хоть кто-то, но просто обязан был запоминать), слишком о многом был осведомлен, и это знание делало из него своеобразно - изощренный пятый элемент в системе странного обреченного взаимосуществования. Когда он достает из заднего кармана джинс телефон, его руки дрожат, а пробирающий ветер холодит кожу жестко и неприятно, будто бы намекая на жутко неудачную идею. Юнги пропускает стихийные предупреждения мимо себя, набирает номер Чонгука заведомо уверенный в том, что вряд ли ему ответят с первого раза. Ему требуется около трех десятков длинных гудков, чтобы угодить в зону молчания. Он все еще надеется на то, что у тишины имеются причины гораздо более серьезные, чем нежелание Чонгука разговаривать. Губы трогает легкая кривоватая ухмылка с подтекстом о том, что еще утром казалось таким отличным решением – просто разорвать все связывающее, но на деле это оказалось самой большой из ошибок. Чонгук отвечает ему на пятьдесят третьем гудке: – Чего тебе, Ги? – Его голос звучит в унисон с ветром, завывающим в динамиках по обе стороны. Юнги думает, что, кажется, прогадал со значимостью Чонгука, с тем местом, которое он в ней занимает. – Где ты сейчас? – Юнги задает самый глупейший из вопросов, надеясь на то, что ему не придется спрашивать о самом главном, рассчитывая на то, что Чонгук сам расскажет. В конце концов, Чонгук всегда сам высказывался, стоило лишь дать ему для этого несколько возможностей, вариантов того, в какой форме он может выразить свои мысли и чувства так же. Чонгук хмыкает, пока Юнги слушает отчаянно запыхавшиеся вдохи и выдохи, больше напоминающие по интонации болезненно – хриплые всхлипы. Чонгук заверяет, что не о чем переживать: – Иди домой, Ги-я. . . и забудь о моем существовании, как и собирался сделать сегодня утром. Ты ведь так же в курсе того, что я – лишь чей-то жестокий способ кинуть вызов самой природе, верно? Кажется, этот план был настолько обреченным с самого начала, что от него остается только откреститься. Чонгук сбрасывает вызов еще до того, как Юнги переварит и осознает услышанное, до того, как у него будет хотя бы шанс на то, чтобы ответить. Юнги хмурится и шипит, сжимая в руке бесполезное, по сути, средство связи. Мир предстает перед Юнги в системе настигающего возмездия, расплаты за излишнюю самоуверенность, слишком завышенное самомнение. Юнги лучше кого-либо знает, что ответить за это придется самым ценным.- - -
Иногда порывистый ветер настолько настойчив, что едва ли позволяет устоять на ногах. Чонгук прячет руки в карманы джинсовки, передвигая ногами через силу. У его цели последствия еще более разрушительные, чем у любого протеста мирозданию. Самое высшее ничем не искупимое прегрешение. Он забирается в полупустой автобус, садится у окна и провожает мерцающий перед его глазами мир, с каждым проезжающим километром словно исчезая в собственной растерянности и непригодности. Он спрашивает себя о том, кто он, но ответа на это нету даже у самой вселенной, если подумать. Вспоминая то, как он же сам буквально спустил его с лестницы, на повышенных тонах заявляя свои права на то, что «не бывает двух лун, не существует два солнца, поэтому проваливай отсюда и побеспокойся о том, чтобы я тебя никогда больше не встретил». Это было ожидаемо, но от этого воспринималось не менее болезненно. Словно кто-то ворвался в твою жизнь, разрушил ее от самого корня и оставил с этим бардаком разбираться в полнейшем одиночестве. Он порывается позвонить Тэхену, но будто бы его же собственный голос в его голове предостерегает о том, что он не имеет права даже на это. Поэтому он скалит зубы, когда выходит из автобуса, а затем поддается порыву и кидает мобильный под колеса первой проезжающей машины. С этого самого момента его план кажется наиболее лучшим из всех имеющихся решений. Спустя несколько поворотов и проулков отчего-то совсем безлюдных он оказывается на набережной, рассматривает с неподдельным восторгом водную гладь, растелившуюся возле его ног как самый мягкий из всех существующих на свете ковров. Волны напоминают о мягкости смятой постели, о том, что, кажется, он даже и не жил своей собственной жизнью, обреченный делить ее с кем-то совсем ему не знакомым и чужим. Холодным и отстраненным, оставшимся совершенно безучастным к его смятению. Несколько часов назад, когда Тэхен находился от него всего в нескольких шагах, у него не было даже возможности для того, чтобы осознать все в более уверенной форме, но сейчас, сейчас он достаточно свободен для того, чтобы понять, что несколькими часами ранее – это была его первая встреча с Тэхеном. Все, что творилось в его голове относительно их отношений – лишь блеклая копия отношений настоящих, но принадлежащих не ему. Он кричит громко и пронзительно, водная гладь разносит звук отчаянного голоса по поверхности на многие метры. А затем он решает, что для него это слишком, весь этот мир – не для него. Он делает первый шаг вперед. Ледяная вода принимает его ноги в поддельной нежной беспристрастностью, словно бы успокаивая.
