Батарейка

Холодные глазные яблоки передались его дочери. Иссиня серый цвет мокрого асфальта вперемешку с чёрной роговицей — словно коктейль Молотова, что воспламеняется от одного взгляда. Мелкие хлопья на лице, пышные волосы цвета вечернего заката, сносный характер — совсем не Эрик, ветка параболы, что лишь немного соприкасается в точке «ноль». Любовь — это хорошо. Но вот только «любовь» — не средство контрацепции, и от нее изредка появляются дети. Он уже большой мальчик и с первого раза понял эту простую геометрическую формулу, где он — дробь, она — числитель, а любовь — знаменатель, что равен нулю. А на ноль делить нельзя. Лорен довольно старше Эрика, глаза с кошачьим зелёным оттенком, высокий лоб с морем морщин. Ей уже давно за сорок-хрен-его-знает-сколько. Нехорошо хорошенькая — так бы описал её лидер. И дочь её вся в мамашу — блядская темноволосая девочка, которую он воспитывал с пелёнок, набираясь опыта, чтобы позже обработать информацию на своей, будучи отцом-не-успел-вовремя-вынуть. — Она ведь уйдет к мамке, а, лидер? — Рене была когда-то бесстрашной с языком до ушей. Часами болтала о всякой хуете, безразлично и с насмешкой. То, что её мамка всё ещё лидер Бесстрашия, ещё не означало, что девушка может высказывать своё недо умение. — Ненавижу таких блядей как ты, Рене, — он выдыхает дым сигареты без фильтра и передаёт её девчонке. Он знает, что к тому времени, как Земля шестнадцатый раз обернётся вокруг Солнца, — имя его дочери в его фракции, как персона нон грата — проникнет сквозь чёрный вход. — Как жерло вулкана выплёвывает лаву, так ты несёшь всякую хуету, что в итоге оказывается дерьмовой правдой. Она кривит малиновые губы в подобии улыбки. Её мать никогда не говорила правды потому, что вещества в её главном мозгу предназначались для работы, ребёнок — это что-то механическое, неважное. Химическая реакция, даже без такого средства контрацепции, как «любовь». Отец unknown разведчик, при исполнении. Да ей и так было глубоко похер, ведь Эрик-младший-лидер-нянька, ей хватало в достаток. Большой клубок его засунь-в-жопу амбиций передался ей, хотя не имел общих телец и-РНК в крови. Его не жена с пятнадцати летним сроком пригодности сгнила на его члене-неофите. Залетела от не любви, родила к шестнадцатому кругу по рейсу Земля-Солнце-Земля и съебалась в Эрудицию, оставив ребёнка на семнадцатилетнего-мальчишку-неофита. Возможно, если бы она подождала ещё месяц, то к ней бы на блюдечке принесли «жена лидера», но дама легкого поведения слишком испортилась для того, чтобы ждать ещё. Одного не-успел-вовремя-вынуть ей было по горло (в прямом смысле этого предложения). — Всё ещё страдаешь за матерью Флер? — её руки ещё находятся под толстым шаром краски от татуировок бесстрашия. Чёрные, почти прозрачные рукава блузки не скрывают её происхождение. Грубый голос под фильтром сигарет становится охрипшим и слишком притягательным. Эрик не думает о её баритоне. Никогда. — Флер только и говорит, что о тебе, искренняя. У неё завтра День рождения, — он переводит стрелки на часах, оставляя пятнадцать минут до часа ночи. Его дочь уже не спит в это время. — Я знаю, — туша сигарету о загрубелую кожу своей ступни, кривится она. Физическая боль ставит шах и мат над душевной. Потому, что она не успевает сделать свой ход. Или делает его неправильно. — Ты — её отец. Вот и объясняй, почему мы больше не подруги, — она соскакивает с серого подоконника «мечты», ибо только в этом месте они проводят последние два года, после её перехода в такую же блядскую фракцию, как и она — Искренность. — Иди спать, Рене. У тебя завтра ранний подъём, — холодный поток из безразличности и заботы со стороны не отца. — Моя дочь вправе делать всё, что хочет. И пока я лидер, она этим и займётся, — тихий скрип лжи его желтых от курения зубов. Безразлична улыбка на её губах, усеянных лоскутками содранной кожи из-за (не) бой-френда/любви. — Не приходи ко мне врать, лидер. Флер — твой ребёнок, я росла с ней, видела, сколько заботы ты предоставляешь своему «самостоятельному» чаду. И если она уж уйдёт из твоей фракции — не делай из этого конец света. Твои бляди останутся с тобой и ты сможешь заново произвести продукт не «любви», — ладонь со скоростью три мили в секунду врезается в её щеку эмоцией. Не так уж Эрик и безнадёжен. Любит. Но только дочь.

&&&

Мираж её собственных мыслей под колпачком реальности — нечто инородное. Недели, возможно и месяц — счёт времени ушёл, потому что больше не нужно было ждать встречи в пятом доме с Западной стороны от Восточной части Бесстрашия. Никаких «зашёл покурить», а ушёл без пяти минут полночь. Так лучше, проще. «Больше не друзья с лидером Бесстрашия», — чернилами из воды — клеймо у неё на лбу. Будто бы и не изменилась; хмурая, довольно хорошенькая, с татуировками на половину тела. Только вот курить бросила — нет больше повода. Мысли летящей строкой бьются об стену её сознания. Физические нагрузки — каждодневный ритуал-приказ, чтобы Искрение имели хорошую физическую подготовку. Один и тот же Бесстрашный, что едва переполз красную строку инициации — тратит своё время на противных правдолюбов. А они своё — на безмозглого качка-не-бесстрашного. Так было всегда. Она встречает отблеск оранжевого заката в глазах Миллера. Показалось. Перекрученная вдоль его руки браслет-змея из не её материала. Не может быть. — Стали смирно, искренние, — голос, что проигрывается в её памяти заезженной плёнкой из патефона. Баритон лжи, что растекается холодным шепотом по её спине. Не друг, что опять появляется в её жизни, после столь громкого ухода/не прощания. Не изматывает, бережёт, будто бы боится растянуть голосовые связки, что и так давно наполнились хрипом от дыма. Не ищет её глазами, будто бы и не знает. Будто бы не дружили шестнадцать лет его дочери. Не чужие, только как жвачка — прилипли к подошве ботинок, пока не отдерут. — С каких это пор сам лидер тренирует таких блядей, как я? — её черепная коробка издаёт тихий сигнал «SOS», надеясь, что гроссмейстером в шахах ей больше не быть. Рене ненавидит делать первый ход. — С тех пор, как моя дочь решила перейти в твою блядскую фракцию, — ей хочется вдохнуть никотин из папиросы, но не видит в этом смысла. Всё равно их дружба, в забеге на выносливость, пересекла финишную черту.