Батарейка

— Ты мой соулмейт, Рене, — у него на губах кривая улыбка, буквы становятся шипящими, покидая рот. — Я твоя дорожка перед порогом, об которую ты вытираешь ноги, — длинные ресницы ласкают щеки, закрывая глаза. Дым от сигареты в очередной раз проделывает путь по легким де Виллер, покидая полость рта через нос. — Скажи, когда я пропустил тот этап в твоем воспитании, что ты стала такой? — Эрик придвигается ближе, длинные пальцы рук прокладывают красные дорожки-следы по блеклой коже ног Искренней. — Лет десять назад, возможно. — Тебе было восемь, — она пожимает плечами, вырисовывая два круга воздухе. — Мать еще иногда проявляла интерес к твоей жизни. У тебя была подруга. Чего у тебя не было? — Свободы, — сигарета неприятно шипит при соприкосновении с покрытой шрамами ступней. У Рене проблемы с психикой, у нее проблемы с мазохизмом. — А меня, нет? — щеки расходятся в разные стороны, образуя ехидную улыбку. Глаза становятся узкими, невзрачными.- Ты была мелкой занозой в заднице, всегда такая честная, со своими гавняными принципами. Помнишь, однажды начала избивать неофита, когда он начал что-то говорить о твоей мамке? — хрип от смеха наполняет комнату углекислым газом. Его рука скользит вверх, приподнимая подол короткой юбки. — Теперь я понимаю, что он был прав, назвав ее шлюхой. Да что говорить — я сама не лучше, — она обходит острые углы разговора, отвечая лишь на нужную половину. Рене придвигается ближе — она спит со всеми, почему Эрик должен быть исключением?

&&&

Лазер солнечного света направлен на ее большие глаза. Скулы нежно ласкают теплые отблески смеющегося солнца, и Рене поворачивается на спину, нащупывая правой кистью руки еще одно тело. В алкогольном опьянении нет ничего плохого, в никотиновых легких нет ничего плохого. И на члене Эрика ей было не так уж плохо — детские мечты, нежное проскальзывание двух пальцев внутри, имитация их секса — в реальности куда лучше. Довольно грубые движения, острые углы, наполняющие внутри, пиньята, от ударов биты — разрывает внутри. Рене улыбается. Малиновые губы наполняются приятным светом и глаза больше не отражают психического заболевания. Ее мозговая карта памяти забита по уши. Жесткий диск отвечает на требования перемотать события назад. Она, стоящая особняком, перенеслась в комнату с перебоями в памяти. Порылась в ненужных папках, ища целый комод забитый «нужным». Дыр в карточках становилось все больше — информации все меньше. Последние записи, от ее лица, прошлой ночью — она соединила свой контакт с Флер, подключила к своему «Вай-Фаю» и выключила раздачу для Миллера, в надежде, что он отключится от сети Марлоу сам. А после того, как этого не случилось — напилась в дрободан, залезла на ожидающий в здании подоконник и закурила последнюю в своей жизни сигарету — будет искать источник энергии в другом. Или другой. И откуда-то появившийся Эрик с пачкой новеньких сигарет принес источник питания сам. Как тут не отблагодарить? Следующая папка показывает ей картинки утра — у него стояк, у нее набухшие от возбуждения соски. Так и хочется залезть сверху и начать небольшое родео — Рене сдерживает себя. В ее квартире и так воняет спермой и его дорогими духами. «Соулмейт» — она записывает в поисковике названое им слово и ищет результаты. Смеется, вытаскивая из кармана его куртки новую пачку, и прикуривает выдыхая дым ему в лицо. Лидер кашляет; легкие еще не отошли от дыма ее духов. — Ты мне в отцы годишься, если подумать, — она седлает его сверху, проводя холодными кистями пальцев по голой груди, повышая ставки, рука отправляется ниже. — Но как для скорого дедули ты довольно неплох в постели, — в его горле застревает слюна, дефектный разум не успевает воспринимать информацию. — Дедули? — он нащупывает под кроватью бутылку чего-то крепкого. Кажется, сегодня у них самогон из Дружелюбия или нет? Какая к черту разница. Приподнимается на локтях, высасывая третью часть бутылки, и целует ее грудь, проходя вверх губами, кусает плечи. Мурашки на ее теле начинают забег от спины к седалищным нервам. Она чувствует нарастающую картину совести, взбирается по лестнице разума и заходит в комнату с адекватностью. Встает с упругого тела Эрика (они оба пропустили утреннею тренировку в Искренности), она идет в душ, он хвостом бежит за ней. На лице Рене мина обиженности и испорченности. У него, как всегда удовольствие от хорошей ночи. — Тебе не понравилось, малыш? — на губах, играя по мускульным клавишам, вырисовывается ехидная улыбка. Запрещенная кнопка «малыш» в голове Рене вспыхивает мгновенно. Она прихлопывает дверкой пальцы лидера, слыша поток грязи, что выплывает из его рта в ее сторону. Чувствует, как по венам течет удовольствие, наполняя уголки рта улыбкой. Она больная, как и он — они оба нуждаются в психиатре. — Не очень, лидер, — по касательной Эрик слышит ее слова. «Лидер» впивается в его скулы, ослабляя боль в кисти. Все как прежде, все по новой.

&&&

Джэк Кэнг обводит глазами-карандашами комнату в небольшом блокноте наблюдений. У него привычка замечать отсутствие Рене вовремя. Это привычно, в порядке вещей. Увидеть ее с лидером Бесстрашия — вполне выдуманное зрелище, он не по слухам знает об их «неприязни» (оба слишком хорошие актеры, как на недоучек в плане отношений). Пятна радости блестят в глазах де Виллер перегаром. Сегодня у нее на завтрак капучино — первый признак лучшей жизни и того, что кофеварку наконец-то подчинили. С кабинета Кэнга лидер выезжает танковыми шагами, оставив после себя разбомбленный словами кабинет и несколько перевернутых стульев. Он идет к ней; жалуется; впивается в губы, раздирая малиновую кожу и ничего, что ее коллеги смотрят, как на квадратное уравнение, которое не в силах решить. У них-то нет запрограммированного калькулятора на Эрика. Он уходит, она остается — все как обычно. Только вот взгляды необычные и Кэнг тоже. Дочь Эрика теперь приставлена к ней, как хвост к собаке. Де Виллер понимает, что это не он будет бегать за ней, а она за хвостом.

&&&

— Думаешь, так будет лучше? — «ага, еще сделай меня виноватой, чтоб твой папаша меня окончательно убил», — Вилли? — Убьешь его, я убью твоего «парня», — пробуя слово на вкус, кривится Рене. У нее с этим проблемы. С ним проблемы. — В смысле? — «какая же ты глупая; не-нужна-ты-нему; не-нужна; не-нужна». — В прямом. Хоть бесстрашия во мне не больше, чем в тебе правдолюбия — мы оба знаем, что аборт не лучший выход. И если ты сделаешь это — ни от меня, ни от своего отца понимания не жди, — «какой бы ты говняной дочерью не была, даже твоя мать не сделала аборта» — минутное, мелькает в голове. Они сидят на подоконнике, у Флер взобраться на этажи получается лучше, быстрее, проворнее. Вилли кладет на то, что она просто моложе лучше, сильнее, беременна. — С каких это пор вы с отцом спите? Это не нормально, — «как и твои отношения с Миллером». — Не говори «отец», такое чувство, будто я трахаю дедулю, — Марлоу кривится от таких откровений. Хотя она уже привыкла к многочисленным «потрахушкам» отца, но видеть подругу в роли новой женщины — то же, что и вскрыть блендером черепную коробку. — Ты должна сказать ему о моем положении. — Ага, а еще привязать себя к дровам, полить бензином и сжечь к чертям, — минутный смешок со стороны наполненной «счастьем» девушки. — Веснушка, ты как себе это представляешь? — Ты с ним сблизилась. Он убьет меня, ну или не меня, — точный намек на «папочку» ее эмбриона. — Веснушка, ты дура. Ты ведь в курсах, что существуют средства для «незалета», — как для ребенка (а Флер еще им и есть) говорит де Виллер. — Но так, как лидер добазарился, чтобы я стерегла тебя — первой он закопает в нашу матушку-землю все равно меня. У ее души происходит атрофия. Несколько нервных окончаний, оставшихся в живых, просят забыть об этой безумной идеи. Сколько Миллер продержится до нового побега с тюрьмы «семья»? Рене почти уверена, что до первой рвоты Веснушки.