Батарейка

У неё двойная жизнь; двойная любовь; удвоенные лёгкие. Всего этого хватило бы на несколько пачек сигарет в день. Лиза трахает её глазами без контрацепции; слизистая оболочка языка проникает в её рот почти к корню, закрывая дыхательные пути. Рене надоело играться с пальцами Лизы, де Виллер нуждается в большом члене Ричарда. Хрупкий, аккомодирующийся под природные условия настроения де Виллер, бесхребетный. Но с большим членом, последнее Рене ценит наибольше. У него до жжения в глазах усталый вид. Секс в её кровати не приносит ни физического, ни морального удовольствия; заряд их притяжения сел так же, как и её пейджер; абляция Рене с тела Ричарда происходит по истечению пяти минут не удовольствия. — Бревно. — Шлюха. Сорокаградусный спирт с красителем обжигает не девственный рот, заполняя кишечник. Рассвет проникает медленно под кожу, просвечивая тонкие кости, обнимая хрупкий скелет. Несколько шагов к работе становятся её личным забегом на хоть-бы-не-выблевать-на-пороге. Де Виллер упивается дешёвой бутылкой рома, хотя в их фракции депрессию заедают кисло-сладким мороженым от бабушки Люси. Чёрные точки людей забивают её расширенные поры сознания. Все чего-то хотят, теребят её нервную систему тонкими щупальцами правды и непрекращающегося потоком мыслей. Панорамное окно приветствует лучи яркого весеннего солнца на столе Рене, переманивая сознание на крепкий сон. Через час у неё инициирование неофитов; через час ей нужна будет ещё одна бутылка крепкого рома с бара «Гарцующий пони». Через час её ждут в зале инициации, а она надралась в дрова, потому что Миллер тоже скоро уйдет из их «батарейковой» идиллии. — Рене, ты получила ответ из Бесстрашия? — Кэнг, сангвиник до опустошения разума, вдалбливается толчками в её отплывающие сознание. — Нет. Ничего не получала. Кажется, они говорили, что кто-то из лидеров придёт к тебе в кабинет. — Она — правое яйцо представителя Искренности. Левое Джек предпочитает носить при себе. — Ты пьяна? — отблеск разочарования в его глазах. — Ещё нет, — малиновые губы в подобии улыбки, потёкшая тушь размывается пальцевыми мазками от недостатка сна.

&&&

Калории из её тела выпариваются атомной единицей пота. Рене пробивает крупнокалиберным магазином холода, отбрасывая гильзы под чёрную блузку. Онтогенез искренности в Флер выпаривается мощным рывком изо рта. Фракция наблюдает исповедь; Рене наблюдает Дивергента. Арсенал палача-инициатора выведывает и так знакомые вещи. Игра в «говори или сама-себя-убьешь-дура» превращается в бесконечный монолог со стороны Рене. Её точка кипения застревает где-то на половине и искренняя вяло шевелит ртом. Визуализация сопротивления Марлоу достигает точки соприкосновения с глазами де Виллер и она не решается задать самый страшный вопрос. Флер теребит своё сознание неосознанными движениями оппозиции сыворотке и в течении пяти минут должна потерять сознание от перенапряжения. — Зачем ты сопротивляешься? — не выдерживает Рене. Её дружеские не чувства заставляют жалеть не подругу от понимая того, что ей нечего скрывать. Что-то страшнее тайны де Виллер тяжело представить. — Потому, что боюсь, — на выдохе отвечает дочь лидера. Немой вопрос в глазах Рене стаёт комом в горле Флер, который она пытается выплюнуть.- Боюсь твоей реакции, — она смотрит прямо в красные от усталости глаза де Виллер и видит там безразличие, адсорбция её сознания сывороткой не дает увидеть ничего иного.

&&&

Инициация, как брошенный пёс, каждый год скулит в её лицо жалостью. Всё тычет и тычет мокрой мордой, просит почесать за ушком, но Рене так и хочется пнуть её под бок ногой. Она терпеть не может горячий шоколад эмоций, что вытекает из людей, как из фонтана. Флер уносят из зала проигравшей. Её нокаут на ринге окончательно сломил Рене на «нужно покурить», хотя девушка выбросила все пачки в урну за домом. «Гарцующий пони» встречает де Виллер ароматом табака и алкоголя, въедающегося в вены до полного опьянения. Она просит бутылку дорого рома из пиратских кораблей и плавными мазками походки вырисовывает путь к поезду. Чёрно-белая атмосфера комендантского часа для детей бьёт её по рёбрам, к двадцати одному ей нельзя появляться на улице после одиннадцати. Как и пить алкоголь; курить сигареты; шастать с незнакомыми дядьками в незнакомом направлении. Но всем плевать. Очередь колёс поезда выпускается по её корпусу еле заметной дрожью. Холодный пол абсорбирует её тело, изменяя температуру алкоголя. Давно не бесстрашная, — водить машину так и не научилась. Сбитые коленки от непривычки и алкоголя усталости, змейками сползают по её ногах, перекрашиваясь в красный цвет. Бутылка рома в целостности добирается до точки назначения рук Рене. Собачка Лупдиду уныло преследует этажи здания, взглядом взбираясь по лестнице. Её хозяйка так же взглядом собирается добраться туда. Серый подоконник «мечты» встречает её запылившимся погаркиванием. Трётся о бутылку рома, принимая в объятия Рене. Подносит к её руке пачку сигарет, которые неизвестно почему остались на нем, и девушка зажимает между двумя пальцами никотиновую смесь в обёртке. Чешет за ушком, приглаживает ещё не стёртую пыль, ищет в загашнике зажигалку. — Кто-то, кажется, говорил, что бросает курить? — его голос довольно приятный, прокуренный. Кто-то уж точно рвал с ней ними навсегда. — Этот «кто-то» был ты. — Они — адроны, участвующие в сильных взаимодействиях. Кажется, клапан батарейки заработал сам. — Ни дня не можешь без меня, — его самолюбие загорятся синей лампочкой над головой. Немного пьяная Рене пытается погасить исходник света. — Я не могу без сигарет. Ты преследуешь меня как-то сам, — язык обследует фильтр папиросы, когда пальцы нежно мастурбируют бумажный цилиндр, зажигая огонь. Дым проскальзывает в тонкую щель сознания, закрывая ящик с ломкой. — Должен признать, ты продержалась дольше меня. Мать бы тобой гордилась. — Ага. — Пластырь воспоминаний отдирается по линии запрета. — Чего ты сорвалась, малыш? — он думает, что всё так, как прежде. Что может говорить с ней на равных. Будто она — беспамятный робот, что терзал себя ломкой на протяжении месяца просто из-за «хочу». — Не смей, — её губы по очереди обнимают горлышко бутылки и сигарету. Её тошнит от его дружелюбия (хотя, на самом деле, тошнит от табака и алкоголя). — Всегда ты всему виной, малыш, — смеется она. — Я не могу без Флер. Она не может без меня, корит себя за то, чего в жизни не делала, думает, что нашей дружбе пришёл конец из-за какого-то дурацкого поступка, о котором ты ей наплёл, сделав меня виноватой. — Рене чувствует неприятный осадок под рёбрами, понимая, что сейчас не сможет договорить ничего. — Запретил мне общаться с ней после перехода, обосновывая чем-то мелочным, таким как ты, кстати, — делая ещё один глоток, де Виллер пытается не вырвать остального. — Тебе хватит, малыш, — он отбирает бутылку пиратского рома и переманивает в свой рот недокуренную ею сигарету. — Не смей, я сказала, — бывшая кличка едет по мозгам острыми санками и Рене пытается отобрать бутылку рома назад. — Так вот, о чём это я, — она пытается смыть с лица зеленоватый оттенок эмоциями, но лишь отыгрывается оставшимися словами. — Заставил разорвать наши дружеские отношения, оставив меня одну в чужой фракции. — Никто не говорил тебе переходить. — Ты так всегда, — она смеется, соскакивая с подоконника, — всегда не признаешь свою вину, перекладывая на остальных. Но ты, Эрик, ты единственный виноват в том, что произошло с тобой. Виноват, что она захотела сбежать ко мне, подальше от тебя, потому что её уже воротит от твоего контроля. Боже, я столько лет боялась сделать что-то не так. Что-то, что не понравится тебе, потому что считала тебя другом. Но вот, скажи мне, Эрик, — он второй раз кривится от своего имени. Рене не имеет права называть его иначе, как «лидер», — разве я заслужила такого друга, как ты? Разве я заслужила всего этого дерьма? Он зажимает в губах бутылку рома, исследуя языком горлышко. Эрик приглаживает мочками пальцев запыленную шерсть их подоконника, Рене находится в состоянии ожидания, слыша в голове голос оператора: «Абоненту временно похуй». На глазах виднеются слёзы, рот наполняется рвотой с выплывающим наружу маяком «с тебя довольно». Он держит её волосы, пока она соскребает эмоции алкоголь со стенок желудка. Полость рта-унитаза закручивает горло в воронку изнеможения. Последняя партия рома выплывает быстрым потоком жёлчи. — Бухать надо меньше, малыш, — косточки её руки приглаживают щетину на его лице, мягко проходя по жёсткой коже. Остатки выплывшего из желудка рома на губе стираются о его черную футболку резкими движениями. — Дружить с тобой надо было меньше, малыш.

&&&

Флер оттирает желтизну зубов Миллера своим языком. Опухший от ночных разговоров глаз Эрика выпускает несколько гильз по телу её друга, забывая о своём положении. Фракция выше крови — Эрик выше фракции; утреннее изнеможение тренировкой доставлено посылкой из быстрой почты другу Флер. Он и дочь — всегда были оксимороном под колпачком Рене. Де Виллер — резус нуль, подходящий любому характеру, заполняя недостающие кусочки отношений. Рене проводит параллель к взгляду Эрика, пытается стереть все смежные углы. Алкоголь оставляет ощущения опустошения. Сигареты же заполняют пустое пространство. Она пытается проложить электрический ток к Флер, искренне желая скрыться под навесом невидимой мантии. Говорит невнятно, сипло. Миллер не желает делить дочь Эрика с кем-то ещё, и попа у него не слипнется. Флер — неосвоенные земли, с аграрно-важными объектами; Рене —испорченная конфетка в красивой, оббитой чёрно-красной обёрткой. Она пробита осколками бесстрашной жизни со статусом никотинового наркомана. Да и дочь она так себе, потому что мать так себе. И подруга она так себе, хотя в этом виновата сама. Рабочее место и Миллер, по истечению хрен-знает-сколько, встречают её свежей кружкой наваристого чая. Рене ненавидит кофе. Флер, как и её отец, его обожает. — Почему полость твоего рта сияет выдраенным унитазом? — она, как синус угла, прилегает к стенке руки Миллера. Вцепляется пальцами в его предплечье, с алгоритмами больно сдавливая кисть. — Только не говори, что оприходовал нашу принцессу, — в голосе ужаса хватит на них обоих, только вот его рот наполнен яичным желтком радости. — Она нравится мне, Вилли. До мурашек на… — На хуе? — Тараканы на спине танцуют чечётку, отбиваясь от рубашки и создавая магнитные волны. Он заряжает её зарядом улыбки-плюс, оставаясь зарядом минус. Они как батарейка, два года, как держатся вместе на приличном расстоянии для сил притяжения. — Я не причиню ей вреда, Вилли, — столь милое прозвище прилипает к её душе карамельным эликсиром. Приторно сладкий голос друга навевает гарантию хорошей жизни. Навевал бы, если бы де Виллер на самом деле не знала, какой Миллер на вкус. — Я предупреждаю тебе, Гомер, — она передёргивает его предохранитель именем. Втёртая в мозг кожура правды смоется за несколько недель совместного «соковыжимания». Миллер никогда не был отличником по такому предмету, как «педантичность», всегда катаясь на карусели случайности. Неприятная волна проходит по его лицу, замыкая мышцы рта в тугой замок, отмечая объект «де Виллер» инородным телом в его идиллии отношений. Они два года были конвергентны, формировали знаки схожести в телах-антонимах, находя общее занятие в двойном образе жизни. В день — важный шарик холодного мороженого Искренности, ночью — подтаявший слой неправильности. — С каких это пор, мы поддались аллометрии, Вилли? — заряд их батарейки садится слишком быстро. Рене надеялась продержаться без замены клапана ещё несколько недель. — С тех пор, как ты остался на остановке мертвецов, отращивая ещё одну конечность под названием «Флер», а я села в автобус под названием «живу дальше».