Вне площадки

Сугавара проводит карандашом еще одну плавную линию, едва касаясь плотной бумаги. Набитая рука двигается сама по себе, следуя лишь тому, что видит перед собой Коуши, а от острого глаза художника ни скроется ни одна деталь, даже если он почти не спал последние трое суток, доделывая очередной проект для института. Иной раз Сугавара даже жалел, что выбрал именно профессию дизайнера, ведь вокруг столько работы, которая не требует особых усилий. Но когда он видел свои законченные творения, то понимал, что он готов провести еще сотни бессонных ночей, выпить десятки литров мерзкого на вкус кофе без молока, порезаться еще несколько раз об острые ножницы и вдохнуть запах клея. И кофе было мерзким только потому, что нерадивый сосед по квартире всегда нарочно забывал купить это молоко. Солнечный свет проникает с раскрытого настежь балкона, разливаясь по комнате, освещая даже самые темные уголки, и от этого у Сугавары слезятся покрасневшие глаза. Ему почти что физически больно смотреть на Оикаву, который как будто и сам по себе светится изнутри. И эта небрежная улыбка на губах, и широко раскрытые глаза, гипнотизирующие Коуши, каждый изгиб тела — все излучает ровное сияние, и это постоянно отвлекает Сугавару от работы. Оикава треплет край белоснежной ткани, которая едва прикрывает его наготу, и наблюдает за Сугаварой — таким неподвижным, тихим, без тени его привычной мягкой улыбки на лице. Двигаются только его руки, сам же он замер, словно и сам позирует художнику. Под глазами его залегли большие синяки, а одежда и сам он весь перепачканы краской. Красное пятнышко на левой коленке, желтое — чуть выше, на бедре, синие мазки краски на локтях, предплечьях и зеленая краска на щеке, возле родинки. Пальцы его наверняка липкие от клея, и Оикава не против был бы проверить, так ли это, если бы Коуши только прикоснулся к нему. Сигарета, медленно дотлевающая в пепельнице, наконец совсем потухает, оставляя после себя последний виток дыма, и Оикава тянется за пачкой, чтобы достать новую сигарету и зажечь ее, поставив на место старой. Никто из них не курит, но Оикава говорит, что так ему легче думается, и Коуши не спорит с ним. Сугавара на минуту прерывается и трет пальцами переносицу, сильно жмурясь. Перед глазами летают искры, и на секунду Коуши перестает слышать что-либо: и тихую музыку, доносящуюся из старого, барахлящего приемника, и шуршание ткани на Тоору, и его тихое подпевание любимой песне. Его носа снова достигает запах вишневого дыма, который он одновременно и любит, и терпеть не может. — Коу-чан, может тебе взять небольшой перерыв? — в голосе Оикавы ни капли заботы, и это режет слух. Эти слова звучат слишком фальшиво. И для Сугавары Оикава и сам весь состоял из фальши. Эти неуместные привычки вроде той же вишневой сигареты, приторно сладкой улыбки и обилия смайликов в смсках. Все это временами вызывало у Коуши нервный тик. Если бы не вынужденные обстоятельства, Сугавара ни за что в жизни бы не связался с Оикавой Тоору. А Оикава рад тому, что судьба привела его к этому порогу маленькой уютной квартирки, в которой он мечтал провести всю свою оставшуюся жизнь. Но главное, чтобы рядом обязательно был Сугавара. Сейчас Тоору точно знает, что Коуши не всегда может принять его. Он знает, что Суга временами проклинает его про себя, злится на него за невыполнение домашних обязанностей и наверняка подумывает о том, как бы выселить его. Но Оикава также знает и то, что иногда парень не против мимолетных поцелуев и того, чтобы засыпать в обнимку на одной кровати. И Тоору нужно просто запастись терпением. Им обоим это нужно. Иногда Оикава может быть искренним, если захочет. Если его самого уже начнет тошнить от того придуманного образа, который он отыгрывает день за днем. И только поэтому Коуши, наверное, до сих пор терпит его. Каждый раз, когда в голове появляется навязчивая мысль прекратить спектакль, который устраивает Тоору, он вспоминает того одинокого, сломленного Оикаву, который отказывался от помощи, чтобы не потерять окончательно остатки своей гордости. Оикаву, свернувшегося комочком на своей постели и не выходящего из комнаты четыре дня подряд, Оикаву, возвращающегося домой поздно ночью и дышащего на Коуши запахом какого-то дешевого алкоголя. Ему хватило одного такого раза, чтобы сказать Тоору о том, что в таком скотском состоянии Сугавара не пустит его больше домой. — Если ты устал позировать, то можешь передохнуть. Мне сейчас не до отдыха, — глухо отвечает парень, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза. Оикава встает со своего места, завернувшись в длинную ткань, и как-то неуверенно, почти на носочках, подходит к Коуши, кладя свои ладони ему на плечи. Сугавара только слабо дергается в ответ. Прикосновения Тоору все еще слишком непривычны для него, не то чтобы совсем противны, но и не настолько приятны, чтобы под его руками Сугавара мог позволить себе расслабиться. Оикава слегка нажимает на плечи Коуши, разминая ноющие мышцы. — Это прекрасно, — почти шепчет он на ухо седовласому, вызывая у того противоречивые чувства. У Оикавы красивый голос, но поддаваться ему почему-то кажется таким неправильным. — А еще я купил молоко, хочешь кофе? Сугавара не сдерживает улыбки. Как иронично покупать это чертово молоко, когда Коуши нужен не кофе, а лишь здоровый сон. — Конечно, спасибо, Оикава, — вопреки своим мыслям отвечает Коуши. И кто его за язык дернул? Поцелуй в макушку — более искренний, чем в прошлый раз, и Сугавара чувствует, как сердце предательски пропускает удар. Оикава для него такой неправильный, как будто с другой планеты, но именно это не позволяет Коуши отпустить его.