Вне площадки

Восемьдесят пять… Восемьдесят шесть… Восемьдесят семь… Матсукава считает минуты, проведенные в маленькой, потрепанной временем кухоньке, окна которой выходят на тонущую в вечернем сумраке пустынную улицу. Четыре минуты назад вскипел чайник, три минуты назад Иссей налил очередную чашку чая, к которой, вероятно, он и теперь не притронется. Просто переводит воду и электричество, но его это мало волнует. Где-то рядом срабатывает сигнализация машины, и Матсукава словно отмирает, устало оглядываясь по сторонам. Он смотрит на все так, будто впервые в жизни видит столь привычные предметы его повседневной жизни. Вот маленький холодильник, в котором еды не было уже как три дня. Немытая посуда в раковине, пустые банки из-под газировок. Иссей так и не смог привыкнуть заниматься хозяйством, ведь за это всегда отвечал он. Тот, чье имя Маттсун предпочел был забыть раз и навсегда. На столе аккуратной стопкой лежат несколько журналов, подписку на которые Матсукава оформил пять месяцев назад, ровно тогда, когда смог смириться с тем, что никогда больше не увидит Ханамаки. Он считает себя мазахистом из-за того, что постоянно читает мангу его авторства, тем самым напоминая себе о том, что не сможет вернуть те времена, когда Такахиро увлеченно рисовал в соседней комнате страницы, боясь не успеть к сроку сдачи. Матсукава часто испытывал на стойкость Ханамаки, стараясь отвлечь того от работы и утянуть за собой в кровать, чтобы поваляться еще пять минуточек. И теперь Матсукава внимательно читал каждую страницу, тайно надеясь найти там хотя бы маленькую часть себя, часть их прошлого. Иссей боится в одним прекрасный момент забыть, как звучит голос Такахиро, как его губы изгибаются в хитрой ухмылке, как он завораживающе великолепен, когда сосредоточен на чем-либо, что увлекает его. Но в то же время он бы с радостью продал душу дьяволу ради того, чтобы все эти болезненные воспоминания стерли у него из памяти. Чтобы Матсукава начал жизнь с чистого листа, как это сделал сам Маки. Девяносто один… Девяносто два… Время медленно тянется, словно вязкая патока, когда следишь за ним. А Иссей не может не считать секунды, минуты, часы, дни. Это то, что помогает ему не терять окончательно связь с реальностью. Он пытается убедить себя в том, что прошло уже достаточно недель для того, чтобы оправиться от всего, что причинило ему боль. Но легче не становится, а ноющая рана на сердце теперь неприятно пульсирует, лишая его сна, аппетита, интереса к окружающему его миру и возможности спокойно жить квартире, в которой буквально везде Маттсун видит Такахиро. Маки оставил так много вещей, как будто нарочно, чтобы Матсукава не смел его забывать. Он всегда был таким собственником, особенно когда дело касалось Иссея. Такахиро старался всеми возможными способами показать другим людям и самому брюнету, что никто не имеет права даже притронутся к нему, никто, кроме Маки, не достоин и волоса с головы Матсукавы. И сейчас Иссей отдал бы многое, чтобы еще раз услышать властный голос, хрипло шепчущий в полумраке спальни одно и то же, как заученную мантру. «Мой. Понял, только мой, Маттсун?» От одной только этой фразы внизу все затягивается в тугой узел, и Иссей не может сдержать судорожного вздоха. Он ненавидит себя за то, что оказался таким легкомысленным и безвольным. Впервые за сто пятнадцать минут он отпивает из еле теплой чашки чай, стараясь успокоить пересохшее горло. Матсукава с трудом слышит вибрацию телефона — уши как будто заложило ватой. На дисплее высвечивается неизвестный номер. Иссей редко отвечал на такие звонки. В конце концов, все, кому он мог понадобиться (и кто о нем уже точно не вспомнит), были записаны у него в телефонной книжке. Но человек на том конце провода очень настойчив. Сбрасывает и набирает снова. Один раз, второй, третий. Это вынуждает Маттсуна выругаться и дрожащими руками взять телефон в руки. Он думает о том, что снять трубку — плохая идея, но слишком поздно, чтобы успеть передумать. — Да? — нервно вырывается у него. В ответ — тишина, нарушаемая чужим дыханием. Настораживающая. Секунд пять, не больше. — Если вам нечего сказать, я советую прекратить баловаться, — уже не такой уверенный тон, но Иссей все еще раздражен. — Нет, подожди. Всего два слова, но внутри у Матсукавы все холодеет. Если прислушаться, то можно услышать, как что-то со звоном разбивается, и этот звук гулом отдается в его ушах. — Я просто хотел сказать тебе… Уже слишком поздно, Маттсун, ложись спать, — голос Ханамаки умоляющий и не терпящий возражений. Иссей застывает с телефоном в руке и пытается понять, происходит ли все это наяву или это очередная шутка его подсознания. Только руки мелко дрожат, а дышать становится неимоверно трудно. У него на груди лежит многотонный булыжник, под весом которого бумажные легкие сминаются. А в голове взрываются фейерверки из ярости, облегчения и разочарования. Он ненавидит его. Ненавидит всего секунду, длящуюся вечность. — Зачем? — это единственное, что Матсукава в состоянии спросить. Осознание приходит не сразу, но Иссей мгновенно вскакивает со стула и бросается к окну, ища глазами в тусклой темноте того, кто прямо сейчас ломает его жизнь на кусочки, удовлетворяя ненасытное желание Маттсуна слышать этот голос вновь и вновь. — Ты не найдешь меня. Я не хотел этого, понимаешь, но не удержался. Хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Скажи, все ведь хорошо? Со мной, черт возьми, ничего не в порядке! — Да, Маки. Пожалуйста… Матсукава и сам не знает, о чем молит его. Чтобы Такахиро оставил его в покое навсегда, чтобы оказался сейчас на пороге их квартиры, или сделал так, чтобы все это оказалось страшным сном, о котором забываешь через одну десятую секунды. — И у меня все хорошо, — скрыть дрожь в голосе Ханамаки не удается. — Прощай, Маттсун. Это его третье ложное «прощай». Прежде чем Иссей успевает сказать что-либо, раздаются телефонные гудки. Он с силой кидает мобильник в стенку и безвольно сползает обратно на стул, зарываясь пальцами в волосы и сжимая их до боли. Беззвучный крик вырывается из Матсукавы, выбивая весь оставшийся воздух из него. Он ненавидит эту квартиру, ненавидит Ханамаки, ненавидит этот город, те полгода, что они провели вместе, и еще полгода — порознь. Тысячи отравленных игл впрыскивают свой смертельный яд под кожу, и медленная смерть неизбежная. А виной всему — человек, чье имя перманентно отпечаталось на пленке его воспоминаний. И на пару секунд Матсукава успевает заметить знакомый силуэт, проходящий быстрым шагом через переулок.