Insomnia//Бессонница

Никогда не спите с Луханом. Эта была первая и самая навязчивая мысль, внезапно сформировавшаяся в голове изрядно обалдевшего О Сехуна в два часа ночи. А виной всему были в слишком сильной хватке оккупированные конечности и сладкое мягкое дыхание под боком. И нет, Сехуну совсем не показалось несправедливым то, что они единственные из группы не получили нормальный номер. Сехун честно уже привык к своей халтурщице судьбе, которая никогда не уберегала его от каверзных ситуаций, но вот к тесно и так недвусмысленно прижимающемуся телу под боком привыкнуть, наверное, только предстояло. Против воли напрягаясь всем телом, Сехун чертыхается через плотно сжатые зубы, потому что смущающе и ужасно неловко от того, что мягкое щекочущее дыхание Лухана сейчас слишком интимно воспринимается его уставшим мозгом, а мягкие конечности буквально душат в крепкой стальной хватке. Лухана, впрочем, видимо всё устраивает, потому что он что-то бессвязно бурчит во сне, сильнее разбрасывая по подушке ванильные волосы, и посылает глубокий томный вздох, вынуждая Сехуна судорожно сжимать губы в тонкую полоску, мысленно проклиная всех за завтрашние свои синяки под глазами. Часы показывают 02:15 Кто бы только знал, что во сне Лухан… совсем не тот же самый Лухан. А такой, от которого бодрствующий Сехун явно дуреет. Лухан, обычно весь такой из себя мужественный, сейчас совершенно уязвимый и мягкий. Какой-то до абсурдности противоположный сам себе и… слишком нежный. Эти трогательно приоткрытые розовые губки, едва трепыхающиеся в глубоком сне ресницы и пара совсем незаметных морщинок на лбу, когда тот недовольно хмурит аккуратные брови, вот совершенно не вяжутся в образ спортивного парня, который обычно очень громко протестующе цокает, когда его насильно мажут подводкой. Открыв рот в немом безысходном стоне, Сехун старается плавно отодвинуться ближе к стене, невообразимо гибко изгибаясь, чтобы попытаться выпутаться из металлического кольца рук. Но все попытки к бегству пресекаются Луханом и нагло закинутой на чужое бедро ногой. И Сехун приглушенно стонет уже в закушенную губу. Ведь кто бы только мог предположить, что собственническая натура Лухана проявляется только в крайне бессознательном состоянии. Более того, кто же вообще предполагал насколько эта натура собственническая. Но много ли чего не придётся внезапно узнать, когда ты из-за проколов менеджера оказываешься крайне невыгодно зажат между шершавой стеной и таким податливым соседним телом в достаточно компрометирующей позе и собственным сбившимся дыханием, пока чужие тонкие запястья вцепляются в мёртвой хватке до белеющих пятен на твоей коже . В общем, когда для тебя постепенно во всех красках раскрываются все прелести сна с любимым хёном. То есть когда Лухан то спит, а ты безуспешно выпутываешься из его конечностей или, смирившись, пытаешься в них устроиться, не чувствуя ничего, кроме бессильной злобы и постепенно томно затягивающего Сехуна с головой возбуждения. Такого не вовремя и совсем некстати. Но Сехун списывает это на последствия тяжелого дня, а совсем не на то, какой же Лухан одурительно притягательный сейчас. Громко выдохнув явно зараженный дурманящими флюидами Лухана воздух, Сехун медленно закрывает режущие от усталости глаза, чувствуя в голове только пульсирующую от недосыпа тупую боль и крутящуюся фразу неловко маячившего около края кровати Лухана: - Сехун-а, мне честно безумно неловко, так что давай каждый будет спать на своём краю, ладно? Как-то странно дергаясь, Лухан будто собирается проснуться, но, на секунду замерев вместе с испуганным Сехуном, внезапно просто утыкается холодным носом в чужую ключицу и … улыбается во сне. -“Ладно?” – шёпотом передразнивает его Сехун, смотря на нежные черты спящего Лухана. – “Хорошо. Конечно. Своя половина. Пф. Разумеется, Лухан.” - злится Сехун, выдергивая руку из чужого захвата. А соседнее горячее дыхание уже опаляет ключицы, медленно поднимаясь по шее странным будоражащим внутренности огнём. И Сехуна начинает заметно потряхивать от накатившего внезапного и совсем внепланового возбуждения, поэтому он лежит и, кажется, не дышит вовсе, чувствуя, как кровь стучит совсем в висках, а сердце бьётся с такой силой, что глохнут уши. И Сехун уже совсем не уверен в том, что виной всему тяжелый день. Сехун закусывает губу и судорожно перебирает в мыслях образы чего-нибудь наименее приятного, но только думать сильно мешает мокроватое теплое дыхание в чувствительную область между напряженной шеей и ключицей, а ещё эта неестественно горячая среди промерзшего воздуха ладонь, что устроилась в едва заметном просвете между однотонной майкой Сехуна и пижамными штанами. И Сехун до крови закусывают свою губу, удерживая себя от громкого, ничем не прикрытого стона. Прикосновения Лухана обжигают кожу так, будто туда прикладывают раскалённый свинец, оставляя невидимые для глаз ожоги, а тонкие фарфоровые запястья с нереально аккуратными и холодными пальчиками комкают спальную майку у Сехуна на груди так плавно и нежно, что от этого диссонанса мысленный состав Сехуна явно медленно съезжает с рельсов реальности. И Сехун искренне не понимает, что с ним не так, потому что возбуждаться от мило сопящего хёна рядом явно совсем-совсем неправильно, а чувствовать, как по взмокшим позвонкам гуськом бегут неопределённого рода мурашки – совсем-совсем паршиво. Поворачивая голову, Сехун тупо уставляется на Лухана и … не узнаёт. Потому что он не помнит, чтобы хоть раз видел насколько длинные у Лухана золотистые ресницы, которые едва заметно вздрагивают, когда он видит, наверное, уже десятый сон, насколько бледная гладкая кожа, лишённая мужской небрежной щетины. И ещё … насколько же чертовски красивы эти пастельные губы… Такие, что судорога по телу от секундного желания. Такие, что во рту пересыхает от странного томления. Такие, что Сехун просто не может отвести взгляд и всё смотрит и смотрит на Лухана пожирающими глазами, и чувствует себя неимоверно паршиво. Потому что это неправильно. Но не может себя остановить, лишь поворачивает голову ближе к Лухану, до треска в лёгких вдыхая его запах и болезненно приглушенно стонет в кулак. Таких идеальных по форме губ, кажется, не было ни у одной девчонки Сехуна. Таких похотливых мыслей у него, кажется, не было с десятого класса. Лухан переворачивается набок, сильнее обвивая талию Сехуна своими руками, по совместительству зарываясь носом куда-то в оттянутый воротник однотонной футболки О, и шаркает зубами где-то совсем рядом с незащищенной кожей. Сехун распахивает глаза и непроизвольно прогибается, упираясь взмокшей макушкой в край подушки. Усиленно комкает простынь в свободной руке и, кажется, задыхается душным воздухом комнаты и горячим дыханием Лухана. Его мозг плавится в этой душной атмосфере, а какая-то почти животная похоть зарождается в самом потаённом уголке сознания. Раньше, когда Сехун позволял себе задерживать взгляд на Лухане дольше, чем нужно, он всегда это списывал на то, что видеть Лухана – истинно эстетическое удовольствие, когда он невольно замирал, стило Лухану сладко прогнуться, оголив белёсый край живота, Сехун списывал это на случайность, когда не дышал, взглядом исподлобья впиваясь в то, как Лухан слизывал остатки баббл-ти с губ, он тоже это на что-то да списывал. И только сейчас, когда в свободных пижамных штанах совсем неуместно становится тесно, Сехун впервые не знает, как себя оправдать. Хочется одёрнуть за рукав, чтобы, наконец, отвернуться от Лухана, но у Сехуна просто ватные конечности и явно иссякшие силы. На часах 03:34 А в голове Сехуна единственная навязчиво крутящаяся идея, от которой не избавиться просто так. “Поцеловать” От подобной абсурдной мысли он вздрагивает, чувствуя гуськом пробежавшие мурашки по позвоночнику, и продолжает с каким-то нездоровым интересом рассматривать лицо мирно спящего Лухана. А точнее – губы. И единственное о чём он думает – это насколько они, наверное, мягкие и податливые. Насколько они сладкие и, скорее всего, неимоверно вкусные. И всё… и все остальные мысли уходят назад. Сехун задыхается в жарком коконе из собственных неразборчивых и слишком громких мыслей. Кажется, что он в самом эпицентре пожара задыхается от жара и дыма. Не выдержав пытки, Сехун моментально вскакивает, плевав на то, проснётся Лухан или нет. И... замирает, не в силах отвести потемневших глаз. Одеяло спало настолько, что едва прикрывает тонкие щиколотки Лухана и только. А вот бесовские, идеально ровные молочные бедра ничем не прикрыты кроме жалкого клочка за ночь смятой ткани. И Сехун гортанно рычит, подаваясь вперёд и расставляя руки по обе стороны от головы Лухана. Тот даже не дёргается, прижимая дрожащие от холода кулачки к груди. А Сехуну жарко, жарко настолько, что пот каплей медленно стекает с виска. Холодный воздух неприятно остужает взмокшую кожу спины, пуская по телу вместе с душным жаром и колкий озноб. Сознание выпускает на волю похотливых демонов и Сехун хочет рвать на себе волосы от болезненного бездействия. Но он наклоняется ближе, чувствуя, как в нос забирается запах Лухана. От него пахнет дурманящей смесью ненавязчивого шампуня, мятной зубной пасты и запахом одеколона Сехуна, который уже не выстирывается с большеразмерной рубашки, откуда выглядывают белоснежные и словно выведенные мелом роскошные ключицы, которые не скрывает воротник его рубашки. Сехун смотрит и не касается, едва заметно замедляя собственное дыхание. Их открытые участки тел касаются с неприкрытой кожей в нескольких местах, а между лицами всего пара интимных сантиметров, при которых ощущается чужое дыхание и запах чистого тела. И Сехун уже не чувствует ничего, кроме всепоглощающего желания. Он наклоняется ещё ниже, ощущая тепло, исходящее от кожи. И, аккуратно вцепившись в подборок Лухана, медленно поворачивает его голову под нужным углом. То, что он сейчас собирается сделать – не укладывается даже в его распаленном жаром сознании. Он смотрит точно в губы, безмолвно ловя с них редкое дыхание. Как завороженный Сехун очерчивает их правильную форму краешком пальца, чувствуя под подушечками пальцев непередаваемую мягкость, и прерывисто дышит, искренне осуждая себя и умоляя остановиться. Остановиться, чтобы не поцеловать своего боящегося обычного фансервиса хёна. И ему искренне тошно от себя. Такого слабого и взмокшего, трясущегося перед видом уязвимого Лухана. Хочется встать и дать себе звучную пощёчину за подобную внезапную искушенность, за внезапную жажду и нездоровое хотение попробовать вкус именно этих губ. Хочется наорать на себя, но кто-то где-то внутри него искушающе шепчет, что это такой шанс, который нельзя упускать: податливый Лухан, такой невинный и беспомощный, совершенно несопротивляющийся, а главное – не узнающий. И внезапно ему кажется, что это настолько ему нужно, что он даже сам не до конца соображает, что делает. Ему так хочется, что сил терпеть не остаётся совсем. Да и когда ещё ему выпадет шанс остаться один на один со спящим Луханом, если они, к раздражающему сожалению Сехуна, живут в разных комнатах. И Сехун наклоняется, прерывисто выдыхая клочок обжигающего воздуха, а после невесомо скользит губами по губам Лухана. Так, что захватывает дух, а конечности трясутся от перенапряжения. В голове пустота, кроме одной ярко звенящей мысли: Хоть бы Лухан сейчас не проснулся. Но Лухан продолжает сладко спать, лишь на секунду едва слышно глухо чихнув, как котёнок, из-за проскользившей но носу длинной чёлки Сехуна. И Сехун, воодушевлённый глубоким беспробудным сном Лухана, нежно сминает чужие губы, ловя какой-то упоительный кайф от происходящего. И судорожные мысли собственной бывшей кристально-чистой совести наподобие : “ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ, О СЕХУН!”. Отходят совсем на третьестепенный план. Он каждой клеточкой своего напряженного тела чувствует необъяснимый страх и ужасный трепет от накатывающего скованного волнения. А всё потому, что в его сознании Лухан уже расплывается в Чеширской улыбке, томно прикрывая жадные глаза, и сладко шепчет на ухо бессвязные неразберихи своим чертовски одурительным голосом, проникающим прямо в черепную коробку. Сехун жмурит глаза и прерывисто дышит, стараясь не думать, насколько всё происходящее в его сознании грязно и аморально, и насколько же у Лухана на самом деле вкусные губы. Рядом спокойно лежащий Лухан дышит глубоко и тихо, а в сознании Сехуна уже давно срывается на протяжные просящие стоны. И Сехун снова, будто зависимый, припадает к чужим губам, скользя по ним шершавым языком. Он вовремя ловит себя на мысли, что если он переусердствует – Лухан проснётся. И тогда резкий удар промеж ног ему явно будет должной компенсацией за слетевшую с катушек совесть. Поэтому он целует медленно и невесомо, так, чтобы Лухан отвечал на уровне инстинктов. И … это так невероятно хорошо, как и невероятно стыдно. Влажные губы мажут по чужим аккуратно, но с явной неохотой отпускать. Ладонь Сехуна уже в собственническом жесте ложится на чужую талию, пока он сам с трудом на подгибающихся конечностях держится на другом локте. Дыхание Лухана едва заметно сбивается, и Сехун ещё раз плавно проводит языком по чужим губам, отстраняясь и садясь где-то между чужими ногами. Его дыхание сбито, а голова кружится от переизбытка собственных эмоций. То, что ему искренне стыдно – сейчас красной краской отражается на его лице и в щенячье извиняющимся взгляде. Он с шумом падает обратно на кровать, ощущая, как сердце бьётся в каком-то невидимом упоении, а дыхание не желает восстанавливаться. Среди шумной тишины ночи Сехун медленно разглаживает складки у Лухана на лбу пальцами и, на секунду замерев, аккуратно заправляет прядку выбившихся идеально осветлённых волос за ухо, впоследствии нежно отследив чужую линию скулы кончиком пальцев. Ему отчего-то безумно страшно за то, что Лухан мог бы обо всем этом узнать. То, как Лухан отреагирует на подобное, очень чёткими образами прорисовывается в голове. Режущий удар куда-нибудь в челюсть и тёмно-карие от холодной ярости глаза. Всё потому что Лухан мужественный и явно будет отстаивать свою честь. И поэтому Сехуна до сих пор потряхивает крупной дрожью, а губы так предательски остро горят. Главное, чтобы никто не узнал. Главное, чтобы сам Сехун больше об этом не вспоминал. Минутная слабость. Секундное желание. Неполная удовлетворенность. И Сехун, приподнявшись на локтях, ещё раз медленным изучающим взглядом проходится по Лухану. А потом ложится и ждёт, кажется, целую вечность, пока дыхание Лухана снова станет глубоким и спокойным. Ждёт, с нескрываемым терзанием ощущая, как странные импульсы души посылают в мозг нежелательные эндорфины. В голове сумбур. В теле немыслимая усталость. На часах 04:19. На губах Лухана нет следов его преступления. Перевернувшись на другой бок, Сехун медленно закрывает глаза и, привыкнув к тому, что Лухан нежно упёрся ему своей макушкой в лопатки, наконец засыпает, утомленный бессонной ночью. Просыпается он от несильного, но навязчивого толчка в грудь. Открыв глаза, Сехун подмечает, что за окном уже светлеет, и солнечный диск маячит где-то совсем рядом с кромкой гор. На пару секунд застыв, он даже забывает от чего, собственно говоря, проснулся. - Упс,- Лухан смотрит на него своими ореховыми глазами и мило улыбается, - я не хотел тебя будить. А Сехун только и может, что смотреть на него с хорошо прикрытым страхом и странным томлением. Живот начинает крутить не то от накатившего к себе отвращения, не от он зарождающегося возбуждения. Улыбка у Лухана на губах слишком мягкая и трогательная, такая, что Сехун невольно улыбается в ответ, чувствуя себя от подобного редкостной гадиной. Главное, чтобы Лухан не узнал. - Ничего, я уже выспался, - отчаянно врёт Сехун, судорожно растирая свои безумно красные глаза. В теле - сплошная вялость. В голове сидит отчего-то только одна интересующая Сехуна мысль: Чувствовал ли Лухан сквозь марево сна внезапный порыв Сехуна? Но по перекрытому мягкой улыбкой лицу невозможно прочитать что-то больше. - Тебе просто повезло, что с тобой спал я, а не Бэкхён, - деловито усмехается Лухан, заводя в свои волосы растопыренную ладошку, - Чанёль говорил, что у Бэкхёна мания закидывать на людей все свои конечности. - Лухан улыбается, поправляя съехавшее плечо от рубашки, и смотрит на Сехуна своими чистыми, ясными глазами. И Сехуну искренне совестно за то, что он сделал. Но, признаться честно, если бы ему дали шанс всё исправить… он бы сделал всё точно также. Неуверенная улыбка медленно расцветает у Сехуна на губах, когда Лухан сладко тянется к тумбочке, чтобы забрать свой телефон. Такого сонно-домашнего Сехун не видел его ещё никогда. И, надо признать, это один из самых красивых видов Лухана. Пару минут они сидят в абсолютной тишине, нарушаемой лишь редкой вибрацией от входящих Лухану смс. И, когда Сехун уже хочет зайти в ванну, Лухан слишком резко его окликает. - Чтобы это было в первый и последний раз, понял? – Сехун замирает в дверях. Голос у Лухана безумно строгий, но взгляд, который он мельком бросает на Сехуна, непередаваемо мягкий и многозначительный. Такой, что Сехун сначала белеет, а после краснеет от стыда. Не в силах ответить, Сехун лишь опускает голову вниз. - Я не шучу, Сехун, - Чертовски красивые губы Лухана расплываются в понимающей ухмылке,- в следующий раз я тебе врежу, - и он, не сводя хитрого взгляда с замеревшего в дверях Сехуна, аккуратно прикусывает губу. Чувствуя в момент накрывшее его смешанное чувство стыда и искреннего всепоглощающей счастья, Сехун быстро ретируется в ванную и, удержав себя от радостного визга, взмокшей спиной приваливается к закрытой двери. Губы сами расплываются в довольной улыбке. Никогда не спите с Луханом…