50 оттенков Владислава Орлова или как стать счастливым.

Как бы вы отреагировали, если бы встретили в 3 часа ночи одинокого юношку, в некоторой алкогольной кондиции, пешком идущего с «Коломенской» до МакАвто с бутылкой вискаря в одной руке и стлевшей почти до фильтра сигаретой — в другой? Я бы задумался о том, нахера это чудо, вообще, вышло из дома в таком состоянии нестояния, но этим «чудом» был я, поэтому не особо мог думать. Далее, логично было бы спросить, как так получилось, что я надрался? Но кого волнуют проблемы 21-летнего гея, которого только что бросил один блядак? Правильно, никого. А вот почему «блядак», я вам с удовольствием поясню. Видите ли, нельзя встречаться с человеком 2 года, пиздаболить, что любишь его, при этом трахая пол-Москвы, и носить красивое имя Сергей. Скорее всего твой так называемый «любимый» решит, что ты блядина и мудак, и придумает тебе такое замечательное прозвище — «блядак». В общем, не знаю, удалось ли мне пояснить, но смысл прост: мой парень изменял мне почти все 2 года, что мы встречались, я был на столько погружен в учёбу, что не заметил этого, а когда заметил, было уже поздно, и Серёжа-блядак, задорно маша мне ручкой, ушёл на хуй к кому-то другому. Ну, честно говоря, не так уж задорно он махал, учитывая, что я сломал к херам ему руку, когда услышал список его любовников. Я даже на ЗППП проверился, чтобы в случае чего была причина убить этого блядака. Но, к великой моей «радости», анализ был отрицательным, Серёжа остался жить, а я решил топить горе в вине. Знаете ли вы, что такое «идеальная неделя»? Это когда ты очень любишь что-то делать, и все 7 дней из 7 тебе удаётся этим заняться. Например, кто-то любит ходить в парк, или плавать в бассейне, или смотреть на закат, или заниматься сексом… Есть бесконечное множество этих «или». Я любил выпивать, а конкретно, набухиваться до чёртиков, поэтому моя идеальная неделя была «идеальной неделей алкоголика». Фишка в том, что на неделе я остановиться не смог, и сейчас подходил к концу уже второй «идеальный месяц алкоголика», до полной победы мне требовалось ещё 4 дня. Короче, я пил уже 58-й день. Разум мой за это время приходил в себя от силы раза три, когда я давал перерыв организму и заменял сильноградусный алкоголь «Жигулёвским барным». В эти дни из головы моей улетали вертолёты и прилетали шальные мысли о самоубийстве и всяком таком. Не поймите неправильно, я хотел убить себя не из-за того, что меня бросил парень, вовсе нет, я его даже не любил. Просто я зашёл в тупик и не видел перед собой никакого выхода, кроме как упиться вусмерть. Ночь закончилась для меня как обычно: в пьяном бреду я звонил блядаку и желал ему всех известных мне гепатитов, сифилиса и бородавок на члене. Он спокойным сонным голосом просил меня лечь спать и не докучать ему больше нахуй. В ответ я прохрипел не своим голосом: «Сдохни, мерзкая кабелина!», на этом и порешали: я психанул и кинул телефон в стену. Утром проснулся от того, что мой покалеченный аппарат интересовался у меня голосом вокалиста группы Placebo, не забыл ли я принять свои таблетки. Я забыл, но виду не подал, прячась от надоедливой мелодии в скафандр из подушек и одеяла. «Baby, did you forget to take your meds?» — в сотый раз спросил меня Брайан Малко, чьему напору я не смог противостоять и всё-таки взял трубку.  — Повелитель Вселенной слушает, — возвышенным тоном сказал я, вытирая слюни о край наволочки.  — Слышь, Повелитель, и когда ты собирался рассказать мне о том, что тебя отчислили из университета? - Бля! — только и смог вскрикнуть я, моментально садясь на кровати, избавляясь и от сонливости, и от головной боли, и от похмелья. – Мам, я тебе сейчас всё объясню…  — Объяснишь? Каким образом? - Мам, я…  — Почти полтора миллиона рублей, Влад! Именно столько я потратила за 4 года твоей учёбы в РУДН’е. Я платила за твоё обучение, за твоё проживание, за твоё питание. Я работала днём и ночью, чтобы мой любимый сыночек ни в чём не нуждался, а тут мне звонит его куратор и говорит, что мой золотой ребёнок-отличник не явился ни на зачёты, ни на экзамены, ни на практику. Но и это не самое страшное, мой обожаемый ангелочек, как выясняется, уже 3-ий месяц не появляется в университете и ни один его одногруппник не в курсе, где он. Поэтому, давай, зайчик, объясни мне, что же всё-таки происходит? По обилию слов с уменьшительно-ласкательными суффиксами, я понял, что мама в бешенстве, но в действительности понятия не имел, как объяснить ей, почему я бросил Российский Университет Дружбы Народов. Почему в один прекрасный день, проснувшись утром, я решил, что больше не хочу учиться на врача. Не хочу вставать в 6 утра и ложиться в 4 ночи. Не хочу больше смотреть на трупы в университетском морге, не могу надевать каждый день абсолютно белый, идеально выглаженный халат, который, сколько не стирай, всё равно полностью пропитан запахом формальдегида. Я просто устал от больниц в разных концах Москвы, в которые нужно было ездить после университета в душном метро в час пик, только ради того, чтобы попялиться вживую на сыпь какой-нибудь стрёмной старухи. Мне всё надоело. Я не чувствовал себя счастливым. Не чувствовал себя. Да, я золотой ребёнок, ботаник-отличник, которому не хватило 1 балла, чтобы пройти на бюджет, и который 4 года тратил родительские деньги, чтобы потом всё бросить. Я учился как проклятый, забил на друзей из родного города, на парня, искавшего утешения в других, на свои интересы. Я забил на всё, лишь бы оправдать мамины надежды, лишь бы она гордилась мной хоть раз в жизни, но в итоге не выдержал и послал всё к чёрту, просто потому, что это всё было не моим, не для меня. Но я не знал, как объяснить это маме, поэтому молчал. Мама тоже молчала несколько минут, а потом глубоко вздохнув, начала говорить:  — Знаешь, когда ты был маленьким, то очень любил рисовать. У тебя хорошо получалось, твоя воспитательница в детском саду и твой отец наперебой твердили мне, что тебя нужно отдать в художественную школу, развивать талант. А потом я узнала, что они спят друг с другом. Что твой бесхребетный папаша потрахивает твою самую любимую и добрую воспитательницу, и, знаешь, что я сделала? Развелась с этим ублюдком, а тебя, чтобы взбесить их, записала на бокс. Тебе там не нравилось. Ты приходил с тренировок и плакал, говорил, что это больно и страшно, что тебе не нравится быть побитым и бить других. Помнишь? Я тогда очень на тебя злилась, мне казалось, что ты растёшь таким же тряпкой, как твой отец. Я думала, что знаю, как для тебя будет лучше. А потом, когда тебе исполнилось 14, как-то раз я пришла домой пораньше и увидела тебя, отсасывающего своему спарринг-партнёру. Парню, которого ты 9 лет уделывал в мясо на тренировках. Парню, которого ты ненавидел, когда проигрывал. Парню… Ты так нежно вылизывал его… И я сразу поняла, на сколько сильно тебе это нравится, и мне стало тошно от того, что мой сын с таким упоением может стоять на коленях перед другим парнем и сосать член, — мама замолчала и всхлипнула. Она никогда не стеснялась в выражениях, всегда говорила то, что думает, но сейчас, кажется, была полностью разбита. Не тем, что я гей, и даже не тем, что бросил университет, просто, по её мнению, она абсолютно провалилась, как мать. Что самое ужасное, я считал так же. Когда мама увидела ту картину, она сразу поняла, что к чему. У меня никогда не было девушек, я не тащился по тачкам, не пытался разобрать телевизор и всё время отбирал куклы у младшей сестры, а когда она начинала реветь, уходил в другую комнату и заявлял маме, что девчонки — самые противные существа в мире. Когда в тот день она увидела меня с Лёшей, моим спарринг-партнёром, и не только в боксе, что-то внутри неё щёлкнуло и всё встало на свои места. Все несостыковки в моём поведении оправдывались одним словом, которое мама, наконец, смогла произнести вслух. «Пидор» — именно это она орала мне, скидывая мои вещи с лестницы и выгоняя из дома. Сестра плакала, повиснув у неё на талии и умоляя не кричать, но та была не в себе. Не в себе от моего спокойствия, от моего гордо поднятого взгляда, от моего холодного «пока» на прощание. Две недели я метался от одного друга к другому, ночуя то на жёстких диванах, то на крохотных раскладушках, а потом просто увидел мамину машину, ждавшую меня возле школы, и молча залез внутрь. К моему разочарованию мы поехали не домой, а в больницу, где после анализов на заболевания, которые обычно бывают у людей, ведущих «неправильный образ жизни», мама предоставила мне выбор: быть геем, но посвятить себя медицине, или стать законопослушным натуралом, но выбрать занятие по душе. Не знаю, почему ей было так важно, чтобы я стал врачом, может, потому что это была её мечта с детства, но на тот момент будущая профессия меня волновала меньше всего в жизни, поэтому я согласился на первый вариант не колеблясь. Мама придумала гениальный план, ведь поступить в медицинский было действительно сложно, поэтому и вкалывать мне приходилось в несколько раз больше. Да, я трахался с парнями, но времени на какие-то отношения тупо не хватало. В начале 11 класса мне пришлось бросить бокс, хотя, должен признать, за двенадцать лет он мне полюбился. А с поступлением в РУДН и с переездом в Москву, жизнь, вообще, заметно скатилась. Люди, которые твердят, что им не хватает денег, просто не испытывали нехватку времени. Я учился с утра до вечера, а когда выдавалась свободная минутка, дрыхнул без задних ног. Никакой бокс не выматывал меня так, как ежедневное заучивание всех костей, мышц или нервов человека на латыни. Я ненавидел мальчика на моём потоке только за то, что его фамилия была Сапин, и каждый раз, когда кто-то кричал его в коридоре, я вспоминал анатома с той же фамилией и невыученный параграф. Мама оказалась великолепным стратегом: создала иллюзию выбора, а сама похоронила меня под томами учебников. Что-то типа: «Ты можешь быть геем и трахаться с парнями, но ты будешь уставать так, что твой член в самый ответственный момент просто не будет вставать лол». Нет, конечно, он вставал всегда, когда того требовала ситуация, вот только с каждым годом этих «ситуаций» возникало всё меньше и меньше, а ночёвок с альбомом по гистологии или расчётами по биохимии всё больше и больше. И закончилось всё тем, что меня бросил мой парень, а я бросил универ. Победителей в этой «войне отцов и детей» не оказалось. — Мам, я люблю тебя, — прошептал я в трубку. — Но я больше не вернусь ни в РУДН, ни в любой другой медицинский ВУЗ. — Я так и поняла. Переезжай домой до конца лета. Забирай документы из университета, а я что-нибудь придумаю. Может, получится куда-нибудь перевестись, чтобы ты не терял 4 года, — она говорила спокойно, уже обдумывая в голове сотню вариантов решений данной проблемы. Разбитая, но никогда не сдающаяся, так не похожая на меня.