50 оттенков Владислава Орлова или как стать счастливым.

Дорога до моего родного города занимает всего несколько часов. Ближнее Подмосковье. Ровные ряды хрущёвских пятиэтажек, маленькие микрорайоны высоких новостроек, главная улица длиной в десять километров и пара нелепых, слишком вычурных для этого города торговых центров — вот и всё, что вы увидите, оказавшись здесь. Но вы не окажетесь. Никто не хочет здесь оказаться. На автовокзале меня никто не встретил, поэтому взяв такси, я поехал домой. Я не был дома где-то полгода и, очутившись возле построенной в прошлом году двадцатиэтажки, немного пячусь назад. Это дом, но не мой. Я не жил здесь и двух недель. Просто кирпичное строение, куда год назад переехали мои мама и сестра. Они продали нашу старую трёхкомнатную квартиру и купили здесь двушку. В доме с окнами во всю стену, коврами на лестнице, четырьмя лифтами в подъезде и консьержем, чьим повадкам позавидовали бы служащие отеля «Хилтон». Это не «мой дом» и мне не хочется заходить внутрь. Я бы так и стоял целый день напротив закрытой двери в подъезд, но кто-то больно тыкает меня в спину, заставляя обернуться: — Может, дашь пройти? — Митя? — Влад? — Пиздос… Парнем, ткнувшим меня в спину, оказывается мой бывший лучший друг — Дмитрий Вадимович Ларин. Почему бывший лучший друг? О, это очень интересная история. Мы были знакомы с самого детства, с первого матного слова, вырвавшегося из Митиных пухленьких губок в песочнице, когда я случайно задел его куличек ногой и разломал к хуям. Ну, может, не случайно. Просто я видел Ларина каждый день и каждый день пытался с ним подружиться, но сложно подружиться с человеком, который уже в пять лет поставил на себе крест интроверта-социопата. В общем, заговорить с ним удалось только после порчи его сооружения из песка, небольшой драки и разбитой губы. Естественно, его, ибо я уже начал ходить на бокс и уверенности во мне было, как в Чемпионе Мира. После нескольких недель взаимной ненависти и игнорирования мы всё-таки подружились. Я так и не понял до конца, как это произошло, просто в один момент вся злость друг на друга превратилась в неподдельный интерес. А потом была школа, и 11 лет сидения за одной партой. Он — вечно спокойный молчаливый троечник, я — отличник с ужасным поведением — друзья с разными характерами и интересами, но понимающие друг друга не просто с полуслова — с полувзгляда. Митя всегда знал, что я гей, понятное дело, догадался сам, наверное, даже раньше меня. Он не смущался ни моих рассказов об очередном парне, который отымел меня или которого имел я, ни всего остального, чего так пугаются натуралы. Ларин искренне интересовался моей личной жизнью, я помогал ему склеивать особо неприступных девчонок. У нас был идеальный союз, пока я не осознал одну простую истину — я влюбился в него с самого первого взгляда, ещё тогда в песочнице, много-много лет назад. Влюбился в его зелёные глаза, обрамлённые длинными пушистыми ресницами, в его худощавую фигуру, в длинные, как у богомола, ноги, в слишком пухлые, обветренные даже летом, губы. Я любил каждую его клеточку, каждое движение и каждое слово. Любил так сильно, как только человек может любить другого человека. Я признался ему на выпускном в 11 классе. Мол «чувак, так и так, люблю не могу». Митя кивнул и залпом осушил полную рюмку водки. Он знал, этот чёрт всё знал с самого начала, как всегда, и вместо того, чтобы хорошенько врезать мне по морде, угрюмо пожал плечами. «Прости, ты очень мне дорог, но я люблю тебя только как друга», — пробубнил Ларин и похлопал меня по плечу. Я сам не заметил, как расплакался и уткнулся ему в грудь. Я плакал беззвучно, задыхаясь и сжимая до боли кулаки. Я тоже знал, с самого начала знал, что мы можем быть только друзьями. Не потому что я – гей, а он — натурал, вовсе нет. Просто нельзя портить любовью то, что было между нами. Митя это понимал, а я привык доверять ему. Наш конец пришёл на втором курсе. Ларин тоже подался в Москву и учился в МАТИ на кафедре прикладной механики, поэтому времени у него было, в отличии от меня, навалом. Он профессионально пинал хуи, приезжая ко мне на «Беляево» с «Молодежной» по 5 раз на дню и воруя меня в перерывах между парами. Надо сказать, что любовь к выпивке, несмотря на все другие различия, у нас была одинаково сильная. Так что нажирались мы редко, но метко. Пили в основном «Дрова», водку, из-за которой в этих дровах и оказывались. Пили мы много, до победного — блевотины возле керамического друга. Обычно блевал Ларин, всё-таки по строению своему он был хоть и выше на целую голову, но хилее меня. Не знаю, что в тот злополучный день пошло не так, но с унитазом обниматься начал я, а потом ещё полчаса чистил зубы в ванной, пытаясь избавиться от мерзкого кислого привкуса. Всё случилось внезапно. Стоило мне только ступить за порог ванной комнаты, и в мои губы впились требовательным поцелуем. Митя целовал жёстко, будто ему давно этого хотелось, но он сдерживал себя. Я не знаю, было ли так на самом деле, но чувствовал то же разрушающее желание. После той ночи мы переспали ещё 4 раза. Отношения между нами никак, не то что не испортились, они, вообще, не изменились. Мы не обсуждали наши чувства, не говорили про секс, просто периодически трахались, раз в месяц-полтора. Это всегда происходило в одной позе, в одно время и в одном месте. Глубокой ночью, на съемной квартире друга, мы разговаривали, а потом он целовал меня. Я никогда не начинал первым, потому что не мог понять тот ли это день, когда Ларин захочет прикоснуться ко мне, или это просто день, когда Владон и Митяй, двое закадычных друзей, решили набухаться. Инициатива всегда была за ним, я же действовал по наитию. После долгого неторопливого поцелуя, я опускался на колени и отсасывал ему так, как не отсасывал больше никому и никогда. Полностью отдавался этому процессу и по-настоящему ловил кайф, целиком глотая его сперму. После того, как Ларин кончал, мы перемещались на большой двуспальный диван. Митя широко разводил мои ноги, а потом резко вводил в меня сразу два своих длинных, смоченных в слюне пальца. Это было больно, но я получал такое мазохистское удовольствие, что, как только пальцев становилось больше, я насаживался на них сильнее, пошло уговаривая Митю засадить мне скорее по самые яйца. Член у моего друга был таким же бесподобным, как и он сам. Помню, в первый раз, я думал, что он порвёт меня на Британский флаг, на столько его дубинка показалась мне огромной. Но потом, через несколько мучительных минут, я испытал самое блаженное чувство заполненности. Боже, я обожал, когда он вдалбливался в меня, закинув мои ноги себе на плечи, кончал без единого стона прямо в меня и сжимал мои бёдра до синяков. Я обожал это всё, а потом это всё закончилось. Я сам решил, что пора закругляться, пока меня полностью не затянуло. Я был уже по шею в этом зыбучем болоте, когда спросил Митю, поменял ли наш секс его отношение ко мне. «Прости, Влад, но я тут встретил одну девушку…» Я улыбался, как придурок, поздравляя его. «Ты молодец», — снова и снова повторял я, расспрашивая про неё, а когда увидел блеск в его глазах, такой детский и настоящий, захотел умереть. В ту ночь мы снова легли спать вместе, и пока Ларин обнимал меня со спины, я давился своими слезами. Наутро мы разъехались по универам, а вечером я исчез. Поменял сим-карту на телефоне, добавил друга в чёрный список во всех социальных сетях, переехал из общаги на съёмную квартиру к одногруппнику. Я обрубил все концы, спрятался, убежал. Называйте это, как хотите, но я больше не мог смотреть в его глаза и шептать про себя: «Полюби меня, полюби меня, пожалуйста, полюби». И вот уже два года до этого самого момента мы не разговаривали. Я знал, что Митя начал встречаться с той девочкой, знал, что её зовут Света, что она из Питера, и в Москву приезжает к бабушке и дедушке раз в несколько месяцев всего на пару недель. Я знал, что они ездят друг к другу. Знал, что он водит её по пабам, которые показал ему когда-то я. Знал всё, но за два года так ни разу и не столкнулся, не встретился с ним, не написал ни одного сранного сообщения. Просто не смог. — И тебе привет, — Ларин смотрит мне прямо в глаза, то ли испытывая на прочность, то ли играя со мной. Я отворачиваюсь и отхожу в сторону, пропуская его в подъезд.  — Ты тут живёшь? - Нет, — он проходит мимо меня, и я чувствую знакомый запах. Сердце, сука, ты будешь биться или нет?! «Я подумаю», — бухтит сердце, и я вхожу за бывшим лучшим другом в подъезд, а потом и в лифт. Мне нужно на 18 этаж, ему на — 12. Мы оба молчим. Я слежу за Митей в зеркале лифта, он залипает в телефон. Когда двери с мягким дзыньком распахиваются, Ларин выходит на лестничную клетку и, не оборачиваясь, идёт к нужной ему квартире. — Я скучал по тебе, — говорю одними губами. Митя, конечно же, этого не слышит, но, наверняка, знает. Оставшиеся 6 этажей я еду, проклиная всю свою жизнь. Ну, бля, вот какого? И так всё шло по пизде, а тут ещё и Ларин с этими своими зелёными глазами. Козёл, скотина, мудила, ненавижу! Я истерю ещё пару минут и, глубоко выдохнув, звоню в дверь своей квартиры. Через некоторое время дверь распахивает сестра. За полгода она почти не изменилась, если не считать, что её тёмно-русые волосы, как у меня, теперь цвета морской волны. - Вер, я тебе говорил, что в твоём возрасте ещё рано играть с мелками?  — На себя посмотри, Лох-Несское чудовище, когда ты стригся последний раз?  — Мм… вроде в октябре или ноябре?! Не помню.  — Сейчас конец июня, придурок, — Вероника треплет меня по отросшим патлам и, закинув на плечо мою довольно тяжёлую сумку, с грациозностью слонихи топает в комнату. Я скучал по ней, серьёзно. Хоть в нашей семье не принято особо выражать симпатию или даже, прости, Господи, любовь, мы с сестрой всегда неплохо ладили. Ну, разве что в детстве много пиздились, но это всё от большой любви, отвечаю. Моя сестра странная, и, когда я говорю «странная», то подразумеваю «пиздец, что с этой девочкой не так?». За свои 18 лет она сменила овердочешуя кружков и всевозможных увлечений. Она была Барби, хиппи, эмо, панком, готкой, девушкой 20-х, 30-х, 40-х, а сейчас, судя по разноцветной шевелюре и олдскульным шмоткам, заделалась тамблергёрл. И дело было не в том, что Вероника ведётся на всякие модные течения, просто ей похер на всех окружающих, а единственный способ не отсвечивать — это слиться с общей массой. Вера немного феминистка, мальчико-девочка, инопланетная субстанция, помешанная фанатка и сборник афоризмов. Она любит рисовать, читать книги, играть на бас-гитаре, фотографировать, делать оригами и унижать людей. В данный момент у неё живут три крысы и одна летучая мышь. Вот такая моя младшая сестра — внешне женская копия меня с каре-золотистыми глазами, еле заметными веснушками на носу, ямочкой на левой щеке, но похожая на саркастичного психопата-художника внутри. — Ты не приехал на мой выпускной, — резюмирует сестра, выходя из комнаты, где, как я замечаю краем глаза, не церемонясь, затолкала мою дорожную сумку под кровать. — Я была в розовом платье принцессы.  — Не была, — отмахиваюсь я. Видел фотки на странице её одноклассницы, Вероника оделась в нечто похожее на сатанинский балахон с капюшоном, но выглядела эффектно. — А где мама?  — На работе. Она не думала, что ты припрёшься так рано. Хавать будешь?  — Если готовила ты, то – нет. -  Ха, можно подумать, мне больше нечем заняться, я лучше подрочу на телепузиков.  — На Тинки-Винки?  — На По, — Вероника шлёпается на белый кожаный угловой диван, который вопреки логике стоит посереди комнаты, и врубает телевизор. По «2×2» идёт «Футурама», поэтому сестра, скривив лицо, переключает канал. – Ну, и хрен ли ты молчишь?  — Я тут это… Ларина встретил, — я опускаю глаза в пол и присаживаюсь рядом с сестрой. Она на секунду прекращает щёлкать пультом и обеспокоено взглядывает на меня. – Ой, вот только не надо за меня переживать.  — А кто сказал, что я за тебя переживаю? — Вера снова поворачивается к телевизору, хотя смотрит она как-то сквозь него. — Ты сам виноват, что всё так закончилось. Я никогда не лезла в ваше дерьмо, но ты сам дал ему себя трахнуть и сам потом удалил из жизни.  — Он нашёл себе бабу! — повышаю голос я, ожидая от сестры чего-угодно, вплоть до мерзкого подъеба, но вот так вот, правду-матку в глаза — ни за что.  — Дима никогда не обещал тебя любить, — парирует она, выключая, наконец, зомби-ящик и смотря на меня в упор. — Ты всегда так делаешь: прикидываешься жертвой, чтобы тебя жалели, но, знаешь, Владик, людям тоже бывает больно от твоих действий. Я хочу ей что-то возразить, но замолкаю, прекрасно понимая, что сестра права. Мне противно от самого себя. Последние два года я действительно думал, что это Митя виноват в сложившейся между нами, нездоровой ситуации. Но, честно говоря, это я был всему виной. Я влюбился в него, я хотел с ним переспать, а, когда добился своего, ощутил такую пустоту. Да, он ошибся, занялся сексом с лучшим другом, который любит его. Но я… Я сделал ещё хуже, оставив его с этим одного. Не дав ничего объяснить, вычеркнул его из своей жизни, как преступника. Это не он воспользовался мной, это я заставил его сделать так, как я хочу. Сумел заставить его тело любить меня, и разозлился от того, что не заставил душу. — Как думаешь, он меня ненавидит? — Пойди и спроси. — Серьёзно? — я гляжу на сестру, как на последнюю тэпэху на районе. — Ты хоть понимаешь, что за чушь несешь? — Почему нет? Я не верю собственным ушам. Да, она просто не в себе. «Почему нет?» Да, потому что этот придурок разбил моё сердце, а потом каждый его сраный осколок вогнал мне в задницу. «Пойди и спроси». Ты, блять, ёбу дала, невразумительная женщина?! — Почему нет, Влад? — повторяет Вера настойчивее, очевидно, ожидая от меня каких-то действий и не слыша мой мысленный диалог с ней. — Да, похуй! Пойду и спрошу. — Вот и чудненько, — хер ли ты так лыбишься, коза. — Хуюдненько!!! — огрызаюсь я и, напялив кроссовки, выскакиваю из квартиры. Пойти и спросить — разве это сложно? Просто, блять, пойти и спросить у этого говнюка всё, что захочу. Я ж не залупа, взрослый мужик, всё могу, всё умею. Именно, да, вот так. Спуститься на 6 этажей вниз и подойти к двери, в которую Митя зашёл получасами ранее, оказывается на удивление просто. Я даже подношу палец к звонку. Даже уже почти нажимаю на него. - С..сссууука, соберись! Больно дав себе пощёчину и чуть не рухнув от своего же удара, я нажимаю на звонок. А потом ещё раз, а потом ещё, в общем-то, палец с него я не убираю. Дверь открывает загорелый Санёк с выцветшими на солнце блондинистыми волосами и зло рычит: «Чё надо?».  — Шоколада! — О, Валидол, какими судьбами? — опять это дебильное прозвище, а я-то думал, что на выпускном в 11 классе слышу его в последний раз, ан нет, не судьба. — Да так, по-соседски, за солью зашёл, - ну, мямля я, да, завалите. — Так ты тут живёшь? А чё мы раньше не встречались? Хотя я только три недели назад переехал. Предки здесь хату подарили по случаю выпуска из универа. Ещё даже обмыть толком не успел. Да ты проходи-проходи, — бывший одноклассник уходит в глубь квартиры, как я предполагаю, в кухню. Я не спеша иду за ним, заглядывая в каждую комнату по пути. Пусто. Пусто. Пусто. А вот и он! Ларин сидит на полу, привалившись спиной к дивану и сжимает джойстик в руках. Со своего места, спрятавшись за дверным косяком, я вижу только его профиль, подсвечиваемый из окна садящимся солнцем. Так Митя выглядит ещё красивее. Пушистые ресницы переливаются бледно-оранжевым цветом, по длинному прямому носу стекает малюсенькая капелька пота, от напряжения он кусает пухлые обветренные губы. Интересно, во что он играет? Я смотрю на щетину на его подбородке. Недавно брился, а ведь я так люблю, когда у него отрастает небольшая бородка, спускающаяся к кадыку. Митя такой красивый, что можно сойти с ума. Я знаю многих красивый мальчиков, я спал со многими красивыми мальчиками, и Ларин — лучший. Если однажды, вы встретите его в вагоне метро или в каком-нибудь кафе, то точно узнаете. Он будет пить зелёный чай и крутить телефон в своих длинных тонких пальцах, нервничая, возможно ожидая кого-то. А потом Митя поднимет взгляд ко входу, и там будете вы, но ждёт он не вас, поэтому тут же отвернётся. Но вы - нет, не сможете. Присядете за какой-нибудь столик, сделаете заказ, а потом всё равно будете оборачиваться на него, чтобы ещё раз встретиться с его зелёными глазами. Не яркими, как весенняя листва — или какие там ещё эпитеты любят поэты? — а болотными, утягивающими в свои недра. Такими глазами, которые невозможно забыть. Я делаю глубокий вдох и захожу в комнату. Сердце, ну, бейся же, бейся! Меня трясёт. Я чувствую, как колени ходят ходуном, а руки дрожат как у пропитого алкоголика. Владислав Олегович, придите уже в себя! — Пиццу привезли? — Дима поворачивает голову и видит меня. Ну, вот и всё, отступать некуда. — Какого хрена? Влад?! — Слушай, давай, просто поговорим? Пять минут, пожалуйста, — я не смотрю на него. Просто не могу. К горлу подходит ком, ещё немного, и меня вырвет на новенький ламинатный пол. — О чём? — Не знаю, я так много всего хотел тебе сказать за эти два года, но сейчас в голове полная каша… не могу ничего придумать. Может, лучше в другой раз? — Ты меня спрашиваешь? — Митя усмехается, зло и устало, он откладывает джойстик и встаёт, смотря на меня сверху вниз, чуть наклоняя голову. — Если ты хочешь что-то сказать, то говори сейчас, потому что я не собираюсь больше с тобой встречаться. — Но я… я просто…- чёрт, не могу. В голове всё это выглядело проще. «Пойди и спроси»! Грёбаная же ты тварь, когда я вернусь домой, ты, блять, умрёшь, сестрёнка. Спроси, спроси, спроси! – Ты… ты меня ненавидишь? — Нет, — отвечает моментально, не думая ни секунды, — Но вряд ли когда-нибудь смогу тебя простить. — Значит, у меня нет ни единого шанса снова стать твоим другом или хотя бы человеком, которому разрешено иногда общаться с тобой? — Нет, шансов нет, — снова ни секунды. — Ладно, тогда я пошё… — Каков шанс, что мы последние двое вышивших на Земле? И раздели это ещё на миллион! У тебя не просто нулевые шансы, они уходят в минус, — он говорит тихо, но очень жёстко. Стоит ровно и смотрит прямо мне в глаза. Своими зелёными, холодными. Не смотри, я же сейчас заплачу, ты же видишь. Я больше не выдержу, пожалуйста, прекрати. - Я даже не могу вообразить, что должно случиться, чтобы ты снова стал моим другом. Я понял тебя, просто замолчи уже. Зачем я сюда пришёл? Зачем? Чтобы спросить, да, чтобы спросить всё, что меня волнует. — Ты счастлив? — Нет, а что ты собираешься сделать меня счастливым? — смешок. Прекрати. — Нет, просто мне интересно, стал ли ты счастливее с тех пор, как мы перестали общаться, — вот так вот, спокойнее, тише. Просто говори своим ртом слова и не думай. Не думай о том, как тебе больно. Как страшно разговаривать с ним. Не думай, о том, что сейчас заплачешь. Не будь мямлей, просто говори своим ртом слова! — Это никак не связано с тобой. Какая тебе разница, стала ли моя жизнь лучше? Это какой-то бред. — Бред? — кивает. Ларин, ты, блять, идиот? «Бред»? Да я задаюсь этими вопросами изо дня в день. Как ты живёшь? Счастлив ли ты? Любишь ли ты её? Любит ли она тебя? Тебе так же херово жить без меня, как мне без тебя? — Почему ты считаешь бредом волноваться за человека, который был тебе когда-то ближе всех? — Потому что "когда-то"… Когда-то я бы в это поверил. Прекрати. Я не сделал ничего плохого. Я просто люблю тебя больше всего на свете. Не говори этого, не делай мне ещё больнее. Пожалуйста, прекрати. — Хоть раз… хоть один грёбаный раз встань на моё место! Я знаю, что я ужасный человек, должно быть херовый друг, истеричка, педик, и всё в таком духе, но, если бы ты поставил себя на моё место, то всё бы понял. Я хотел тебе сказать миллион спасибо, миллиард, миллиард миллиардов спасибо за то, что ты был в моей жизни, но не могу… — и тут меня понесло. Я плачу, из глаз катятся крупные солёные слёзы, но я не замечаю этого. Вижу перед собой только лицо Мити, такое красивое и не выражающее ничего. Думаешь, я виноват во всём? Да иди ты на хуй. Я любил только тебя всю свою жизнь, и в этом я точно не виноват, — … Потому что ты — ужасный человек. Самый ужасный из всех. Гораздо хуже меня, но я тебя люблю. Пауза. Глаза Ларина округляются. Пытаюсь понять, о чём он думает. Не понимаю. Его потрескавшиеся губы расползаются в отвратительной улыбке. Такой широкой, что на нижней губе проступает кровь. — Как можно любить самого ужасного человека в мире? — Митя смеётся. Ему не весело, совсем нет. Просто смотрит на меня и смеётся, быстрым движением слизывает капельку крови. Глаза ледяные. – Я, видимо, ещё и самый глупый? — И это тоже… — Тогда какого чёрта?! — срывается на крик, злится. Наконец-то, я вывел его из себя. Не думал, что я заявлюсь через два года и буду снова признаваться в любви? Да вряд ли, всё же знает, всегда всё знает обо мне. — Просто скажи, стоило ли твоё подорванное доверие к людям моей разрушенной жизни? Достоин ли я всей этой боли? — Я даже не буду задаваться этими вопросами. Мне плевать на то, что я там разрушил, плевать на то, чего ты достоин, плевать на то, какой ты человек и каким считаешь меня. Ты мне уже давно никто, — вот и всё. По его тону понятно, что дальше разговаривать со мной он не собирается; я тоже, мне нечего сказать. Я задал все свои вопросы, а теперь должен просто уйти, как побитая собака, поджав хвост. Я — никто? Пустое место? Отлично. Если Вы так этого хотите, Дмитрий Вадимович, я снова исчезну. Не буду больше отвлекать Вас от дел и тратить Ваше драгоценнейшее время. — Пока, — тихо шепчу я. Разворачиваясь и выходя из комнаты. В коридоре стоит Санёк. Он протягивает стаканчик соли и смотрит на меня, как на говно. Мерзкий гомофоб. Вряд ли он понял и половину из нашего разговора. Наверное, решил, что я просто признаюсь Ларину в любви. Считает меня навязчивым пидорасом, преследующим своего бывшего лучшего друга? П-о-х-у-й! Теперь ты его лучший друг? Да подавись. Пусть он тебя хоть трахнет. Может, тебе с его спермой мозгов чуть-чуть прильёт. Прохожу мимо и молча выхожу за дверь. Больше меня ничего не держит. Ни в этой квартире. Ни в этом городе. Ни в этой жизни.