50 оттенков Владислава Орлова или как стать счастливым.

Знаете, что хуже всего в маленьких городах? Расстояние от одного места до другого. Я медленно плутал между домов, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями, тормозил через каждые пятьдесят шагов, чтобы прикурить новую сигарету, и всё равно дошёл до старого спортивного комплекса за 15 минут. Стою перед входом и курю. Быстро, скомкано. Не столько вдыхая сигаретный дым, сколько набивая им рот. Задохнуться бы, не дышать. Не вспоминать слова Ларина. Не думать о нём.  — Молодой человек, вам не кажется, что курить на крыльце спорткомплекса верх аморальности? — доносится до меня старый гортанный голос.  — Чего? — поворачиваю голову и вижу вечного охранника/вахтёра комплекса — дядю Лёню. Странно, что он ещё жив. Помнится мне, в классе в 5 или 6 мы с ребятами из секции по боксу узнали, что ему 74 года, и сделали ставки, через сколько старик помрёт. Кажется, я дал ему два года, услышал его туберкулёзный кашель и подумал, что не долго осталось. Оказалось, ошибся. Вон стоит в своей синей форме и даже почти не с жёлтым лицом. — Дядя Лёня, сколько лет, сколько зим! Вы не помните меня? Я — Владислав Орлов, занимался здесь. — Помню я, — отхаркивается старик. — Как же тебя не помнить? Столько головной боли от тебя было. То урну подожжёшь, то в душевых все краны откроешь, то уборщицу в кладовой запрёшь. Не ребёнок, а ночной кошмар какой-то. Если бы ты так хорошо не бился, выперли бы тебя отсюда за милую душу. — Это да, — соглашаюсь. Нервы я тут всем знатно подпортил. Но талант, как говорится, не пропьёшь, и что в школе учителя терпели мои выходки из-за моих способностей, что — здесь. Подумаешь, разбитое окно, зато единственный золотой медалист в выпуске. — Ты чего припёрся-то? — совсем не деликатно интересуется дядя Лёня, заходясь громким скрипучем кашлем. Может, всё-таки помрёт? — Да так, хотел молодость вспомнить, грушу поколотить, представляя, что это Ларин,- мысленно добавляю я. — День хреновый? Понимаю, — старичок грустно кивает и идёт на проходную. Кажется, цивилизация дойдёт сюда нескоро, раз, как и десять лет назад, ключи от залов хранятся на доске за стеклом. — Сегодня воскресенье, руководства нет, так что держи ключ, но только, давай, без сюрпризов. — Ну, что вы, всё будет в лучшем виде, попинаюсь немножко и свалю. Никаких сюрпризов, клянусь, — крещусь левой рукой и иду в сторону залов. — Ой, не богохульничай и в грязной обуви по матам не топчи, — кричит мне вслед дядя Лёня, но я уже, перепрыгивая через две ступеньки, лечу на второй этаж. Так тихо, будто весь комплекс спит. Свет в коридорах здесь и раньше редко включали, всё экономили энергию, а сейчас и вовсе про него забыли, поэтому иду по памяти. Я прохожу мимо двухстворчатых здоровенных дверей, откуда доносятся приглушённые удары по мячу, крики и скрип кроссовок. Волейболисты в своём репертуаре — тренируются до самого закрытия (и хоть бы раз вышли в финал). Неудачники. Прохожу стенды «Гордость нашего спорткомплекса». На каждом этаже одни и те же — не особо есть кем гордится. Останавливаюсь возле стенда пятилетней давности. Подсвечивая телефоном, нахожу себя. — Вот это рожа, — любуюсь на свою довольную, но побитую физиономию. Фотографию делали через несколько дней после первенства области в лёгком весе, где я добился звания кандидата в мастера спорта, поэтому разукрашен я был похлеще хохломы. Жалко только, что после этого мне пришлось оставить бокс и забыть про повышение разряда навсегда. Говорят, что нет бывших спортсменов, но это неправда — есть, если им уже ничего не нужно. Слишком много тогда происходило в моей жизни, надо было чем-то жертвовать, а пожертвовать боксом оказалось легче всего. Боксерский зал выглядит, как и раньше: обложенный матами пол, два небольших ринга в самом углу, скинутые в одну кучу груши возле низких лавок. Вдыхаю запах сырой штукатурки и пота. В голове сразу же возникают тысячи образов из прошлого. Ребята из секции, первые соревнования, первые победы и поражения, седой и вечно недовольный тренер. В этом зале я взрослел, набирался опыта. Здесь случилось многое и не относящегося к спорту: первый поцелуй, первое признание, первый петтинг в душевой, первый спарринг-партнёр и по совместительству первый человек, который понял. Всё здесь, в этих стенах. Столько жизни, как будто чужой, но которую знаешь наизусть. Беру первую попавшуюся грушу и тащу её к крючку. Не понимаю, то ли груши стали вместо песка камнями набивать, то ли я трухлею? Мда, раньше они не казались такими тяжелыми. Подвешиваю мешок и делаю первый удар. Боль от костяшек пальцев пронизывает всё тело. Когда я последний раз бил по груше? Года 4 назад, а без бинтов и перчаток — того больше. Вспоминаю, зачем я здесь и делаю серию коротких ударов. Пальцы щиплет от содранной кожи, но это не больнее слов Мити, пока нет. Луплю ещё сильнее, ещё быстрее, выбивая из себя Ларина и воспоминания, связанные с ним. Почему я влюбился именно в него? Удар. Почему из всех парней в мире выбрал именно его? Удар. «Прости, но мы можем быть только друзьями». Удар. «Я никогда тебя не оставлю». Удар. «Ты — мой лучший друг». Удар. «Навсегда?» Удар. «Навсегда». Удар. «Я люблю тебя». Удар. «Ты мне уже давно никто». Удар. Удар. Удар. Где-то через полчаса непрерывных ударов без сил валюсь на пол. Рук не чувствую, они сбиты в кровь. Кажется, вывихнул правое запястье, не могу им пошевелить. Ничего не вижу от пота и слёз, застилающих глаза. В голове пустее не стало. Видимо, я выбрал неправильный способ забывания Мити, нужно бить не грушу, а меня. По голове. Желательно ногами. Желательно до смерти. — Твою ж мать! — закусываю губу, чтобы не разрыдаться в голос. Когда уже это время, которое лечит, вылечит меня? Отдаю ключ на проходной под встревоженным взглядом дяди Лёни на мои руки. Он ничего не спрашивает, а я и не горю желанием что-то отвечать, прощаюсь и выхожу из спортивного комплекса. Тёплый вечер прохладным ветерком ласкает лицо, шепча на ухо: «Тебе так херово, не иди домой, пойдём в паб». Я обычно человек не ведомый, но это же ветерок, разве станешь с ним спорить? Меняю курс на 180 градусов и иду в паб, тем более, что до него всего два поворота. «Bam Pub» — это особенное место. Дело в том, что его хозяин, Андрей, человек особо не пьющий, как-то, после развода с женой, так нахуярился, что устроил дебош в одном из местных клубов, после чего его со всеми «почестями» выперли оттуда и запретили появляться вновь. А он, не будь дураком, решил открыть своё заведение, в котором ему не будут указывать что делать и как. Так, спустя два года, Андрей в возрасте 33 лет открыл собственный закрытый паб. Закрытым он считался потому, что туда пускали только своих. Камера перед входом, домофон и вечная фраза «мест нет», в общем, всё, как надо. Подхожу к железной двери и нажимаю на звонок. Из динамика знакомый голос строго интересуется: «Заказывали?». — Неа. — Извините, мест нет. — А для меня? — поворачиваюсь к объективу и лучезарно улыбаюсь. — Какие люди и без охраны! Владон, залетай. Несколько мгновений и знакомый щелчок дверного замка. Захожу, как к себе домой, и тут же направляюсь к бару. За стойкой стоит Андрей, по выходным он всегда работает сам, чтобы студенты-бармены не срубали себе чаевых равных месячной зарплате. — О, о, вы только на него посмотрите, идёт, лыбится, давно не получал, что ли? — Андрей перекидывается через стойку и даёт мне несильный подзатыльник. — Забыл дорогу домой, а ли попутал чего? — Дрюня, не бузи! — отмахиваюсь я. — Просто в Москве торчал, вот только сегодня вернулся и сразу сюда. — В Москве? Подумать только, какая важная шишка заглянула на наш скромный огонёк. — Ой, ну хватит причитать, лучше налей мне выпить. — И что же желает наш дорогой клиент? — Вискарик, — отвечаю я, разглядывая знакомый интерьер. Ничего не поменялось. Те же деревянные столы, экран от проектора в половину стены, чтобы смотреть футбол, «тихая» рок-музыка из колонок и вкуснейший запах картофельных драников. — Узнаю старого друга, — наливает 50 грамм вискаря и ставит передо мной пепельницу. — Первый стакан за счёт заведения. — Как великодушно! Здесь можно курить? — он хоть в курсе, что в России пропаганда борьбы с курением? — Здесь можно всё, — хохочет Дрюня, принимая заказ у следующего клиента. Вообще, мы с Андреем не друзья. Да и мало кто в этом месте ему друг, в обычном понимании этого слова. Просто, когда паб только открылся, благодаря его особой атмосфере сюда повалил народ, и так уж получилось, что я был одним из первых клиентов. Мне тогда ещё даже семнадцати не исполнилось, но здесь всем было на это плевать, главное, чтобы я не устраивал драк и оставлял хорошие чаевые. Вот так, год за годом, определился и основной контингент, и постоянные клиенты. Все свои, все знают друг друга в лицо, и, случись чего, все знают с кого спросить. Сейчас, выпивая свой виски и оглядываясь по сторонам, я замечаю много незнакомых лиц. Всё-таки за пару лет, что я тут не был, клиентская база сильно поменялась. На смену одним гулякам, уставшим от клубов или попоек в падиках, пришли другие, так сказать, круговорот алкашей в природе. И я — главный алкаш — наконец, вернулся на своё законное место. *** Бухал я долго, часов до трёх ночи, пока Дрюня всем своим суровым видом не показал, что мне пора уебывать. Я надул губы и, заплатив по счёту, пошёл вон. Домой не хотелось совершенно, в голове всё ещё отбойным молотком стучали слова Ларина. Никто. Никто. Никто. — На хуй, на хууй, на хуууууууууууй иди, тварь, — кричу куда-то вдаль, очевидно надеясь, что мой друг-ветерок донесёт мой ор до милых немного оттопыренных ушек Мити. Оттопыренные уши моего бывшего лучшего друга и саднящие костяшки пальцев наводят меня на совершенно чудесную мысль — позвонить Лёхе — моему любимому гейскому спарринг-партнёру. Алёша Кислов был рыжим, и это не только цвет волос, но и его крест. Высокий, худой, с бледной кожей и россыпью веснушек на ней, лопоухий, голубоглазый и нелепый. Вряд ли кто-нибудь когда-нибудь посчитал бы его красивым парнем, но он был чертовски обаятельным и искренним. Это с ним у меня случился первый поцелуй и первый секс. А ещё первое признание в любви. Он признался мне в душе, после тренировки, и выглядело это по-дурацки. Вы только представьте себе такую картину: вечер, душевая и рыжий лопоухий мальчик, абсолютно голенький, что-то нечленораздельно говорит вам, а потом в слезах убегает. Я даже не понял, что он признался мне в любви, пока не нагнал его и не попросил повторить ещё раз. Лёша, конечно, повторил и даже не раз, но понять его мне всё равно не удавалось. С набитым ртом орехов у людей и то лучше получается разговаривать. Короче говоря, своё признание я услышал через час шмыганья носом и совсем не мужского рёва. Кислова я не любил, но ответил на его чувства своим первым голубым поцелуем. Нам было по 12 лет, и лично мне любовь казалась чем-то очень надуманным и эфемерным, поэтому я думал, что у Лёши это скоро пройдёт, а пока, почему бы и нет? — Действительно, три часа ночи, почему бы не позвонить моему рыжему недотёпе? — спрашиваю я себя, уже ища в телефонной книге номер Кислова и нажимая «вызов». — Орлов? — слышится сонный голос на том конце трубки через пару минут. — Скучал? — стараюсь говорить чётко, но он наверняка понимает, что я в говно. — Не особо. — Ух ты, каким ворчуном ты стал. Го ебаться? — хихикаю в трубку. Ненуачо? Не буду же я тянуть кота за причинное место и разводить его как красну девицу. — Ты, похоже, уже ёбнулся, — огрызается, уууу, какой! Что случилось с моим сладеньким тихим Алёшенькой? Куда годы только летят? — Отказываешься? — Я… нет… просто, тебе надо, ты и иди, — я-то уж было подумал, что Лёша мужиком стал, а это он себе так цену набивает. Рыжий он и есть рыжий, что с него взять? — Адрес напомнить? — Найдусь. Очко готовь, — отключаюсь и ловлю такси. – Ну, Алёшка, держись! *** — Это ж надо было так набухаться, — первое, что говорит Кислов, увидев меня на пороге своей квартиры с сорванной возле подъезда и протянутой ему маргариткой в руках. — Надо, — отвечаю я, падая вперед и вваливаясь в квартиру. — Вот скажи, у тебя друзей мало? Какого хрена ты позвонил именно мне? — Лёха стоит в одних семейных трусишках со скрещенными руками на груди, но, честно говоря, его возмущенный тон меня ни разу не ебёт, я залипаю на его очерченные кубики пресса и спускающуюся к паху «блядскую» дорожку из рыжих волосков. Трахаться, трахаться, хочу трахаться! — Из всех моих друзей только тебя можно выебать. — Я — шлюха? — ты — тупая истеричка. Сам же разрешил мне приехать, а теперь целку из себя строит. — Блять, ты можешь заткнуться и просто дать мне вставить свой член в твоё симпатичное очко? — не дожидаясь ответа, впиваюсь в его губы поцелуем и засовываю свой язык ему в горло. Блять, как же он круто сосётся! Сразу видно, что это я его учил. Хватаю пальцами его соски и больно тяну, знаю, что этот маленький мазохист тащится от такого. Стонет мне в рот и трётся своим членом об мой. Ну, что за грёбаная пытка? Запускаю свою руку ему в трусы, надрачивая стоящий хуй. Второй рукой хватаюсь за шею и, надавливая, отодвигаю его от себя, разрывая поцелуй. Скольжу вниз по его торсу, по гладкой мягкой коже. Готов кончить от одной мысли, что он везде такой гладенький и мягонький, как свеженький персик. Рычу. Стягиваю с него трусы и падаю на колени. Скорее. Хочу облизать его всего. Скольжу языком по Лёшиному члену, втягиваю в себя головку, насаживаюсь на него до конца. Какой же ты вкусный, Алёшенька! Вбираю целиком его плоть в рот, утыкаясь носом в паховые волоски. Пахнет каким-то цветочным гелем для душа. Специально для меня в душ сбегал? Не могу больше ждать. Не отрываясь от его члена, засовываю один палец ему в задницу. Свободно и липко. Чувствую лубрикант. Ты что, серьёзно, подготовил очко, как я и велел? Дурило. Засовываю ещё два пальца, растягивая, подбираясь к простате. Лёша стонет и подмахивает бедрами. Хочет кончить. Ага, щас, размечтался! Встаю с колен, сбагриваю рыжего в охапку и тащу к кровати. Кидаю его на живот, пристраиваясь между стройных угловатых ног. Лёша руками разводит свои упругие ягодицы в стороны, манит меня своей выбритой сочащейся дырочкой. Я так возбуждаюсь от этого вида, что руки начинают трястись. Не могу справиться с молнией на джинсовых шортах, поэтому просто стягиваю их с себя, освобождая уже начавший саднить член. Вставляю сразу до самых яиц. Лёша резко вздрагивает и выдыхает, а я чувствую только сумасшедший жар внутри него. Толкаюсь раз, второй, третий. И вот уже по небольшой комнате разносятся только сильные мокрые шлепки, да громкие стоны. Перехватываю руки Кислова тянущиеся к члену и заламываю их у него за спиной. Не хочу, чтобы он кончал от дрочки, ведь в мире нет ничего лучше анального оргазма, и я ему его устрою. Переворачиваю Лёшу на спину, удерживая его руки над головой и начинаю вбиваться с новой силой. Рыжик, кажется, даже не дышит, а только хватает ртом воздух и дёргается подо мной, насаживаясь. Я чувствую, что он вот-вот кончит: его член уже пульсирует. Мне до оргазма остаётся несколько фрикций, поэтому я выхожу из Лёши и снова вхожу. Ещё раз и ещё. Отпускаю его руки и, как в самом начале, тяну его за соски. Кислов выгибается и кончает, не касаясь члена. Из его пульсирующей головки вытекает горячая сперма прямо на живот. Я кончаю следом, когда он сильно сжимает меня внутри, изливаясь вглубь него, и падаю без сил. Через полчаса я уже курю в открытую форточку, сидя на подоконнике. Лёха валяется на кровати, положив подбородок на согнутые руки и отклянчив зад. Я ловлю себя на том, что хочу трахнуть его ещё раз, но проходящее алкогольное опьянение, дарит на прощание головную боль и возвращает мысли о Ларине. Сука, заебал. — Я в армию на следующей неделе ухожу, — совершенно внезапно информирует Кислов, заставляя меня подавиться сигаретным дымом. — С какого хрена? — закашлявшись и прослезившись интересуюсь я. — Завалил экзамены в магистратуру, и через пару дней повестка пришла. — Оперативно, ничего не скажешь, — выкидываю недокуренную сигарету и устраиваюсь возле Лёши, обнимая его. Он кладёт свою голову мне на грудь и грустно вздыхает: — Да, подсуетились. Хорошо, что тебе военник ещё в 11 классе мама сделала. — Я её не просил. — Знаю. Просто не хочется уходить сейчас, когда ты вернулся. Я так скучал, — он приподнимается на локтях и целует меня в губы. — А сказал, что не особо, — улыбаюсь, треплю его по голове и прижимаю к себе. Ну, вот что с ним сделаешь?! — Я соврал. — Я понял. Становится как-то напряженно. Я чувствую, что Лёша хочет что-то мне сказать и даже догадываюсь что, но мне это не нужно. Он — хороший человек, такой светлый и жизнерадостный, а я — дерьмо. Напился, припёрся к нему, взбаламутил его старые чувства, а у самого внутри пусто. Я не могу ничего дать взамен на его любовь. Хочу, правда хочу, но после Ларина всё уничтожено. — Влад? — Мм? — Ты спишь? — слышу, как собирается с мыслями и силами. Нет, Алёша, не надо мне ничего говорить, я этого не достоин. Найдёшь ты себе ещё парня, который тебя полюбит. Так что не отдавай мне своё сердце, не вздумай. — Неа, я думаю о том, что армия — это почти как тюрьма, повеселишься ты там на славу. Станешь местной давалкой, поклонников заведёшь, — Боже, что я несу, но нужно же как-то сбить это неловкое настроение. — Я не для того на бокс столько лет ходил, чтобы становиться чьей-то давалкой… — Ну, моей-то ты стал, — наваливаюсь на него сверху, носом щекоча шею. — Это другое дело, — смеётся, утягивает за собой и прижимается ко мне всем телом. Вот так, Лёш, лучше отдай мне его, а своё нутро оставь при себе.