Любимый сон.

      … Вполне ожидаемо, полётов на Луну во сне не было, но они и не были нужны. Подумать только — во сне, оказывается, мы не только спим, или не столько спим, но и можем совершать массу удивительных вещей. И когда ты, закрыв глаза в своей привычной квартире и в уютной постели, открываешь их совсем в другом мире — ощущения, мягко говоря, непривычные. Да что там непривычные — они просто необычные, волнующие и незабываемые.       Виктор стоял в… чём-то, напомнающем общественный туалет аэропорта, удивляясь тому, что он вообще здесь мог забыть или потерять — и удивляясь тому, что ему такие места в принципе могли сниться. В другое время, а именно наяву, если бы он был «полностью в себе и при себе», он бы обязательно съязвил или зло съюморил бы по этому поводу, что чтобы такие сны не видеть, не надо перед сном есть селёдку — ведь не только ежу должно бть понятно и ясно, что, например, после варёной картошки и сельди иваси, запитых какой угодно жидкостью, не море во сне увидишь. Или же просто вскользь посочувствовал бы — самому себе из сна или кому-то другому, что такие вещи только из-за болезни снятся…       Но факт остаётся фактом.       Виктору приснился большой, чистый и плохо освещённый «уголок задумчивости», в котором был ещё и душ со стоком прямо на полу, заботливо прикрытым сетчатой решёткой, и крючками на стене, и даже полочками. Взгляд парня, намётанный за долгие годы переездов и неутроенности в бодрствующем состоянии, оценил приблизительную площадь места — около десяти квадратных метров. И это только для одного… если, конечно, голограммы такого рода вещами пользуются.       «Не думаю, чтобы здесь была соответствующая анимация. — прокоментировал голос геймера, который, оказывается, не спал даже тогда, когда сам геймер спал и, очевидно, видел уже десятые сны. Или такого рода неинтересные вещи могут сниться только тогда, когда ты только начал засыпать? Интересно, а потом что? Зелёные слоны или розовые единороги?»       Дверь «постановочного туалета» против ожидания неожиданно легко и быстро открылась.       Если бы Виктор мог свистеть во сне, обязательно удивлённо присвистнул бы, удивлённый от того, насколько легко, оказывается, меняется панорама сна.       Вокруг ходили… люди. Голограммы людей, если быть точным, но настолько, чёрт побери, похожие на настоящих живых, что просто неотличимые! Вокруг была тишина; когда парень попытался прислушаться и разобрать хоть какие-то слова, услышал просто шум, очень похожий на тот, какой бывает, если с головой нырнуть в воду. Видящий попытался поковыряться в ушах, удивившись ещё и тому, насколько реалистичным ему показалось это чувство, — словно он и правда ковырял в ухе в своём мире, сидя, например, за своим рабочим столом и будучи полностью бодрствующим, — но шум никуда не исчез и более внятным не стал.        — Ну, и фиг с вами. — сказал он вслух — Я ничего не слышу, потому что вы просто ничего на самом деле не говорите. Вы мне просто снитесь, ничего этого здесь…       Он не закончил фразу, потому что что-то в глубине души ненавязчиво подсказало ему, что он был неправ. И сказав то, что он намеревался сказать, он обидел бы кого-то. — да хотя бы, к примеру, тех, кто ходил мимо него и мог услышать то, что он говорит. Когда-то, давным-давно, ещё будучи маленьким, он завороженно следил за маленьким миром насекомых, живущих в траве, потом — свято верил в то, что кошек и собак нельзя обижать даже словами. А теперь он, что, так сильно изменился, что стал кем-то совершенно другим? Конечно, он больше не маленький мальчик Витюша, но не превратился же он в кого-то совершенно другого, кто с ним, с маленьким, не имел ничего общего?       Ну, голограммы — так голограммы, что ж теперь, говорить это во всеуслышание? Неожиданно память подкинула воспоминание из далёкого детства: вот он ещё маленький приезжает с мамой и папой в гости к дедушке. Дедушка уже очень старенький и такой же больной; когда они входят в дом, он не обращает внимания на гостей и сидит за столом. В большом и каком-то тёмном доме занавешаны все окна и плохо пахнет; потом, когда он станет старше, он узнает, что так пахнет старость и болезнь.        — Папа, ты меня слышишь? — спрашивали дедушку папа и мама, громко и как-то странно, по слонам — Мы к тебе приехали! В гости! Мы привезли Витюшу! Ты помнишь Витюшу? Это твой внук!       Старик молчал и тяжело дышал, словно после долгой пробежки. Мальчику казалось, что давно забытый дедушка, которого они видели в прошлом году на Рождество и который тогда казался здоровым, не слышит их, но потом он медленно и раздельно произнёс:        — В Дашиной комнате… на тумбочке… для вас. А для Витюшки гостинцы на столе, в горенке. Катя сегодня принесла. Идите. Пусть внучок поиграет и потом поест.       Дедушка был старым и очень больным, но его заботливость и доброта оставались с ним до конца, хотя из-за болезни в его теле не оставалось места ни для чего. Даже для вдыхаемого воздуха. Все его прежние эмоции сразу же вырывались наружу, как воздух из стремительно сдувающегося шарика.       Только сейчас мужчина заметил, что в аэропорту не было всего того, что должно быть во всех аэропортах мира, которые он когда либо видел, — сам, воочию, или по телевизору. И ещё — там не было самолётов. Они не прилетали. И не улетали. Их просто не было — вообще.       Аэропорт в снах нужен совсем для другого.       Признатся, ложась спать, Виктор мечтал… несколько о другом. Выходит, он ошибся, что-то сделал не так — или посещение этого странного места было обязательным условием для него, как для сновидца? Теперь, когда он временами стал то догадываться, то понимать, что он спит, ночной покой уже перестал казаться ему чем-то безопасным, обыденным и спокойным.       По большому залу, постоянно меняющему свой размер и словно пульсирующему, прошёл бодрый и моложавый старик; что-то шевельнулось в душе мужчины, слишком занятого размышлениями и попыткой структурировать и понять, но что это было, он не понимал. Кого-то ему этот старик напоминает… но кого?        — Деда! Деда! — его вприпрыжку догнал появившийся непонятно откуда мальчик лет трёх-четырёх. На руках он держал красивую дымчато-серебристую кошку — А помнишь, как ты кошке тогда сказал? «Сильва, ты шалопайка»? Сильва, ты слышишиь, что деда сказал?       Что-то неуловимо ускользало от мужчины; какая-то… неправильность происходящего, словно он сейчас присутствовал при просмотре какого-то старого фильма, снятого любителями и только для просмотра в тесном семейном кругу. Что же навело его на эту мысль? Может, то, что взрослая кошка, будучи здоровой, болталась в руках ребёнка, как игрушка, совершенно не возражала против такого обращения? Да нет, не в этом дело. Кто их, кошек, разберёт!       «А кошка-то сиамская. — подумал Виктор, наблюдающий за сценой из чьей-то жизни так давно, что он уже начал постепенно терять ощущение самого себя в этом месте, и в этом сне — И я ведь знал, что её Сильвой зовут. Или вспомнил… но откуда?»        — Деда, а я взял пирожков! Вот, возьми! — ребёнок отдал дедушке несколько пирожков, и ещё один бесцеремонно сунул кошке — На, Сильва! Ешь!       Кошка задумчиво, словно оценивая подношение, понюхала пирожок, но есть не стала. Кошки ведь не едят пирожки. Или едят всё-таки?       Что-то неуловимо изменилось; словно что-то содрогнулось до основания, и сон улетел спугнутой птицей, сменившись совсем другим. И Виктор нашёл выход из аэропорта. Выход был в странном и тихом полутёмном поезде, где было полно народа. Поезд ехал по подземному тоннелю, а затем начал огибать нагромождение платформ, на которх, очевидно, должны были выходить люди. Странно — но поезд ни разу не остановился и не затормозил; все пассажиры тихо сидели или стояли, и когда мужчина не обращал на них внимания, послушно становились чем-то вроде тёмной еле различимой массы, сгустившейся темноты или колеблющегося воздуха.        — Наверное, я сам должен догадаться, где и когда мне выходить. — подумал Виктор — Может, раз уж это мой сон, то я здесь должен быть по умолчанию главным действующим лицом и всё должно происходить для меня… Только они все вряд ли об этом знают. Да и я сам что-то пока этого не чувствую.       Поезд очередной раз мягко качнуло, когда поезд выырнул из тёмного тоннеля и стал медленно проезжать мимо гигантской полукруглой платформы. Казалось, что ссотав спускается с какой-то горки, одновременно приближаясь к платформе, поэтому мужчина при всём своём желании не смог бы пропустить жуткое и неожиданное зрелище, которое ожидало его там, на платформе. Что-то, что, скорее всего, даже не бло поездом, спускало его одновременно поднося к… огромной платформе, заваленной горой трупов.        — Я помню, что хотел встретить во снее какую-то женщину… — начал вспоминать он — Не какую-то, а именно её… одну… ей нужна была помощь, она рассказывала о чём-то интересном, — или только хотела рассказать? Может, мой выход к ней лежит через эту жуткую платформу?       В ту же минуту поезд исчез, и парень обнаружил, что стоит прямо между рельсов. Понимая, что стоять на путях — не то, что стоило делать, что во сне, что наяву, и то если его каким-то образом собъёт или убьёт во сне, он просто проснётся, Виктор легко выбрался на платформу, стараясь стоять подальше от горы покрытых кровью тел.       Почему-то было не очень сильно страшно. Было грустно — и понятно, что что-то происходило и произошло не так, как должно было.       «Ищи ключи! Пожалуйста, найди ключи!» — произнёс женский голос в его голове.       На платформе появились три человека. Со строны казалось, что они были одеты в какую-то странную униформу.        — А что, ключей должно быть три? — спросил мужчина в пустоту.