Любимый сон.

      Как оказалось, засыпать было очень легко.       Раньше Виктору казалось, что если на чём-то заострить внимание, то всё или сразу пойдёт не так или не пойдёт вообще, или выйдет в конце концов, такое жалкое, замученное, потрёпанное и недовольное, что вообще будет проще добить эту сбывшуюся мечту, чем растянуть рот в улыбке, как у клоуна, и делать вид, что ты этому событию доволен.       Клоуну гораздо проще: на самом деле он не улыбается. У него улыбка нарисованная. Её пддерживать не надо, она живёт сама по себе.       Когда засыпаешь не потому, что устал, или ждёшь, как в далёком и давным-давно прошедшем детстве, что надо поскорее уснуть, чтобы поскорее проснуться, — и тогда ты сразу же найдёшь на тумбочке рядом с кроватью заветные подарки, о которых мечтал очень долго, если не целый год, а просто потому, что — ночь, просто ляг и спи, — тогда всё получается как-то само.       Раслабившись, парень бессознательно завозился на постели, устраивая голову на подушке поудобнее, и со стороны могло показаться, будто ему снится, как кто-то ласково гладит его по волосам и лицо. Спящий улыбнулся.        — Мама! — позвал он, радостно улыбаясь — I swing!       Самой мамы в той точке сна не было, не было и её проеции; но что-то подсказывало даже не самому Виктору, а скорее его душе, что здесь была часть его мамы, самая важная, главная и любимая часть. И он видел её и чувствовал так, как никогда ещё не воспринимал её наяву, и спроси его кто, как такое могло бы быть, — он не понял бы вопроса, и сам ни за что не нашёл бы ни одного слова для того, чтобы передать это чувство. Души необязательно разговаривают, они общаются друг с другом и всеми осталными совсем другими, невербальными способами комуникации, так же напрямую отдавая и получая информацию, предназначенную для…Космического Архива.       Должно быть, он опускался куда-то на глубину сна, ещё не до конца сформированного или сформировавшегося, поэтому подсознание, уже почувствовавшее себя полностью свободным, не знало, за что именно ему нужно взяться. Но оно не спешило: наше подсознание, знаете ли, никогда не спешит, особенно когда берёт бразды правления в свои руки, а если что и делает, то всегда ответственно — и на совесть.       Первая фаза погружения в сон.       Там, где он ещё наблюдатель, и не осознаёт не только того, как он вообще сюда попал, но даже самого факта своего присутствия здесь. Редкие проекции, проходящие мимо, могли бы разглядеть его ввиде пульирующего небольшого сгустка тёмного света, — такого, какой Виктор всегда любил, да и любит, во сне. Тёмный свет, ясная ночь, яркие и тёмные, но не тревожащие краски — вот его мир, его окружение, вот стиль его сна. Жаль, в таком состоянии он только наблюдатель, который того и гляди или выйдет из сна и почти сразу же забудет его, или же отправится в другой, более глубокий сон с более проработанным и «прогрузившимся» миром.       Несознающий себя наблюдатель непонятным образом завис рядом с каким-то домом. Даже не поворачиваясь к дому и не заходя в подъезд, он отметил про себя оригинальную, непривычную и уж точно невозможную для его мира архитектуру строения. Снаружи дом выглядел обычно, как и сотни тысяч других домов, но на первом этаже, после небольшой и крупноступенчатой, какой-то ленивой лестницы, ступень на пять-шесть, не больше, находилась одна-единственная квартира. Дверь туда не была заперта на ключ, и какой-то маленький мальчик, примерно пяти-шести лет, наигравшись, возвращался туда. Подойдя к двери, он засмеялся и нажал на дверной звонок, расположенный как раз по его росту, и с удовольствием прислушался: вместо привычной трели звонка раздался лай большой, но доброй и умной собаки.       Дальше, за дверью в квартиру, куда ушёл мальчик, была ровная стена; выцветшая и старая, кажущаяся грязной, с полинявшей от долгих прошедших лет краской, затем — поворот к большим лестницам, ведущим в другие квартиры, а ниже, словно потайной вход, под «большую лестицу», находится лесенка, ведущая в подвал. Там, в подвале, царил полумрак, и там что-то ворочалось, шелестело, шуршало и изредка булькало.       Весь дом был построен из камня. Из какого-то неизвестного и никогда раньше не виденного камня, слегка пористого и толстого. В дом были балконы; массивные и длинные, с огромными перилами, которые образовывали полукруг со стенками. На балкнах что-то стояло, лежало и росло; там, насомненно, были люди.       Виктор посмотрел на бескрайний степной пейзаж, поднимащийся справа от него на многие километры, — должно быть, там земля просто незаметно, но неуклонно шла вверх, поднимаясь к линии горизонта, понял спящий, — «вот мы сюда и приехали, как хотели… Я ведь так всегда мечтал сюда приехать, и вот. Теперь я здесь. Только почему-то мне кажется, что я не мечту свою реализовал, а просто бросил всё и приехал. Кстати…а я не помню, как я здесь оказался. Ну и ладно. Отчего только грустно?» — спрсил он то ли кого-то, то ли самого себя.       Напротив него на вытоптанной и серой, но живой и поросшей какой-то травой и разноотразной растительностью земле стояли старые качели. В небе не было Солнца, но было светло. Свет, вобравший в себя все оттенки перламутра, и даже вытоптанная земля несёт на себе и в себе жизнь. Чтобы на ней, пусть неярко, неброско, но как-то… мило, хорошо и очаровательно так всё росло, там, в земле, должны спать и храниться до поры до времени семена.       К качелям шёл ребёнок. Мальчик или девочка, не различишь, в красном комбинезоне. Красный цвет переходил в нюансы фуксии. Рядом с ним, но, наверное, вовсе не с ним, шла женщина.       Женщина повернула голову к Виктору, и их взгляды встретились.       Должно быть, в этот момент должно было произойти что-то необычное, или сверхъестественное, — но всё было тихо.        — А оно уже произошло, — вдруг послышался голос женщины с ребёнком, — и происходит каждый миг. Мы живём. Мы все здесь живём. И ты тоже. Ты ведь не умер, верно? Иначе тебя бы здесь не было. Это жизнь, и никто не сказал бы, что она плохая.       Удивительно, но во сне Виктор очень хорошо слышал голос незнакомки, словно она стояла совсем близко от него. Причём голос был тихий, приятный. Может, он так хорошо услышал её, потому что он оба хотели, чтбы он услышал? Интересно, как оно всё тут делается…       Потом парень отвлёкся на какое-то движение справа.        — Любовь моя, я так счастлива, что наконец-то мы ждём ребёнка! — говорила уже другая девушка, с маленьким курносым носом и прозрачно-серыми глазами. Серовато-бледную кожу мягко подсвечивали аккуратные бледно-золотые веснушки.        — Я тоже счастлив, что наконец-то наша семья будет больше, — овтетил ей молодой мужчина, стоявший рядом с ней. Интересно, откуда они взялись? Наверное, вышли из Дома. — Давая выпьем хрустального вина в честь этого долгожданного события!       Втор смотрел на всё, что его окружало, и чувствовал, что ему здесь нравится. Очень. И что он не хочет уходить отсюда, а если и уйдёт — то больше всего на свете ему хотелось бы поскорее вернуться сюда.        — Рай не исчезнет, если там никого нет. — внезапно услышал он голос всё той же «женщины с ребёнком». Надо бы потом как-то найти способ узнать, кто она и как её зовут, потому что иначе неудобно получается. Пусть даже и во сне. Или особенно во сне.       Внезапно к дому подъехала какая-то машина, похожая на маленький фургончик; оттуда выбежала группа каких-то людей в тёмной форме, и они все устремились к последнему подъезду. Ни на Виктора, ни на остальных жителей они не обратили никакого внимания.       Сон закончился, чтобы тут же перейти в другой, не имеющий никакого отношения к этому, из которого Виктора выкинуло, — мягко, неотвратимо, мгновенно, — и совершенно незаметно для него самого.       Когда мы спим, мы никогда не знаем, когда и как именно начался этот сон, а когда прсыпаемся, мы не помним, на кком оменте сон прервался, не так ли?..